Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 39)
Грубые стены. Сырой камень. Совершенно беспросветно. Единственным звуком была подземная река, мчавшаяся во тьме впереди, и единственным ощущением — холодное покалывание на затылке. Жан-Франсуа прошёл внутрь, свет факелов резал сумрак: маленький стол, опрокинутый набок у кромки реки, перевёрнутое кресло рядом, разбитый химический шар. Мелина принялась расставлять всё по местам, стараясь не смотреть на то, что ждало за рекой. Но Жан-Франсуа теперь видел её, таявшую из тьмы, точно призрак, стоявшую на грани света и впивавшуюся в него глазами, чёрными, как воды меж ними.
— Доброго утра, грешник.
Слова были шёпотом, мягким от угрозы, но чудовище, что их произносило, выглядело чем угодно, только не угрожающе. Она была тонкой, хрупкой — дева, навеки запертая в миге своего убийства. Глаза её были черны, как полночь, волосы тоже, прямые, как клинки, и спадали на тонкие плечи, окутанные багряным сюртуком, достаточно изящным для императорского двора. Лицо её было резким в сумраке, но, где некогда челюсти её были заключены в клетку из серебра, вся истерзанная плоть и голая кость, теперь они были обнажены и целы. Клетка сорвалась, когда её брат пытался её убить, а старые её раны были исцелены…
…Что ж. Лишь она да Всевышний знали ту историю.
— Мадемуазель Кастия, — кивнул маркиз. — Bonsoir.
Последняя Лиат склонила голову, оглядывая его, точно волк лань.
— Я удивлена видеть тебя здесь.
— Я полон сюрпризов, мадемуазель.
Мягкий смешок раздался в темноте.
— Я думала, ты будешь морить меня голодом хотя бы ночь-другую в наказание. Ты ведь так любишь свои наказания, не так ли, Жан-Франсуа?
— Иные меньше прочих. Твоё общество, к примеру.
Лёгкая улыбка скривила её рот, взгляд смягчился чем-то, похожим на… нежность. Глаза её блуждали по свите: громадные рабы-мечники с горящими факелами и дубовым сундуком, домоправительница в чёрной бархатной парче, вооружённая лишь золотым подносом, кубком и бутылкой зелёного стекла. Но на ней теперь остановился чёрный взгляд чудовища. Мелина расставила кресло и стол, бутылку и кубок на нём, вновь заняв место подле хозяина. Но Жан-Франсуа ощутил, как она напряглась под взглядом чудовища, и полночные глаза сузились в щёлки, бескровные губы сжались в нитку.
— Драйганн, — прошептала Селин.
— Прочь из её головы, — выплюнул Жан-Франсуа. — Или я оставлю тебя здесь голодать.
Селин моргнула, и Мелина застонала, чуть качнувшись на ногах. Рабы-мечники шагнули вперёд, оттаскивая женщину прочь, когда Последняя Лиат вновь обратила взгляд на маркиза.
— Что ж, мы оба знаем, что это неправда.
— Ты называешь меня лжецом?
Селин снова улыбнулась, убрав тёмную прядь с лица.
— Великий собор Марго, — сказала она задумчиво. — Наконец-то состоялся. Нелегко, верно, было заманить тех мух в её паутину. Любопытно, какую приманку использовала Императрица. Но передай своей создательнице наши поздравления с достижением, маленький маркиз. Разве что… ты сумеешь убедить её спуститься сюда, чтобы я могла вручить похвалу лично?
— Ты ходишь по опасной грани, мадемуазель.
— Иные сказали бы, что я на ней танцую, грешник.
— Ты солгала мне о Лашанс.
— Я сказала тебе, что она мертва. Так и было.
— И всё же она жила.
Тогда та улыбка дрогнула, и чёрный взгляд упал на воды.
— Мы оба знаем, что это неправда.
— Разве.
Жан-Франсуа щёлкнул пальцами. По его знаку рабы-мечники, несшие окованный железом сундук, шагнули вперёд, опустив свою ношу на скалистый берег. Лиат смотрела, как они открывают крышку, являя десятки и десятки глиняных горшков внутри.
— Что это? — спросила она.
Маркиз нагнулся, поднял один из горшков. Он был размером с большую дыню, тяжёл, как камень, глина покрыта глубокой океанско-синей глазурью и запечатана пробкой, обвязанной пенькой. И без единого слова маркиз швырнул горшок Селин в голову.
Она двинулась, без усилия, и сюртук оставил за ней багряное пятно в воздухе. Горшок безвредно пролетел мимо, разбившись с грохотом и расплескав содержимое по холодному камню. Скользкое. Вязкое. Сияющее, как золото, и пахнущее, как…
— Ламповое масло, — поняла она.
Ещё один грохот раздался в камере, ещё, ещё, и маркиз отступил, пока его рабы швыряли горшок за горшком через реку. Ни один, разумеется, не задел Селин — слишком стремительна, слишком умна, — она проскальзывала меж градом падающей глины, как нож меж рёбер. Но камень под её ногами вскоре покрылся маслом, несколько капель брызнули на её сапоги до колен, поблёскивая отражениями факелов. Теперь они выстроились на берегу — дюжина мужей с горящими факелами в руках, готовых метнуть их через пропасть.
— Ты лгунья, как и зовёт тебя твой брат, мадемуазель Кастия. Но в иных вещах ты дала мне правду. — Губы Жан-Франсуа скривились. — Твой страх огня, к примеру.
Полночные глаза впились в Жан-Франсуа, распахнутые.
— Ты не посмеешь…
— Это ты умеешь читать мысли, мадемуазель. Так загляни в мои теперь и скажи мне правду. — Летописец шагнул к кромке воды, нахмурившись. — Не посмею ли я?
Селин впилась в Жан-Франсуа взглядом, безмолвная, как залитый маслом камень.
— Ты в глубочайшей, темнейшей яме во владениях моей Императрицы, — прошипел маркиз. — Те глупцы, что звали тебя другом, убиты. Те басни, на которые ты возложила надежды, размотаны. И единственный живой человек, которого ты могла бы назвать роднёй, уже продался за возможность увидеть, как тебя зарежут, точно свинью, каковой он тебя и зовёт.
Она напряглась при этом, губы оттянулись от клыков.
— Габриэль.
— Твой брат предал тебя. В башне прямо над твоей головой он последние несколько часов уютно потягивал лучшее из погребов моей создательницы и пел, точно жаворонок. И единственной шпорой, что я дал его песне, было обещание, что он сможет посмотреть, как ты умрёшь.
Последняя Лиат зарычала, чёрные глаза сверкнули.
— Ублюдок.
— И горжусь тем. Лучше, как он так часто твердит, быть ублюдком, чем дураком. Но вы оба дураки, коли верите, будто я не подожгу тот камень под твоими ногами и не посмотрю, как ты по-настоящему пляшешь, если ты не дашь мне того, что я хочу. — Маркиз вскинул подбородок теперь, весь его гнев явлен. — Меня тошнит до зубовного скрежета от твоих оскорблений, щенок. Твоих самодовольных колкостей. Твоего слабоумного заблуждения, будто ты хоть как-то здесь распоряжаешься. Я твой старейший и твой высший. Вся мощь в твоих жилах украдена, а не заслужена. Вся монета, что ты поставила, — пирит, а не золото. И я не стану терпеть твою дерзость ни вздохом долее.
Жан-Франсуа отбросил полу плаща и уселся в кожаное кресло. Мелина поставила ещё один химический шар на стол рядом, открыла бутылку и наполнила кубок до краёв. Когда аромат свежей крови поцеловал воздух, маркиз закинул ногу на ногу и положил хронику на колени, разгладив новую страницу.
— Ты расскажешь мне о Граале. О Матери Марин. Обо всём, что случилось после так называемой смерти Лашанс от рук Бессердки. Если попытаешься обмануть меня — горишь. Если я заподозрю, что ты пытаешься меня обмануть, — горишь. Если оскорбишь меня — горишь. Я маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, летописец Марго Честейн, первой и последней своего имени, Нетленной Императрицы волков и людей. И с меня довольно твоего дерьма.
Глаза Селин блуждали по маслу у её ног, поднялись к факелам в руках солдат, остановились наконец на Жан-Франсуа.
И медленно она склонила голову.
— Славно сыграно, сеньор.
— Поверь мне на слово, мадемуазель Кастия: это вовсе не игра.
Из плаща маркиз извлёк деревянный пенал, изрезанный двумя волками, двумя лунами. Он вынул перо, чёрное, как ряд перьев, украшавших его плечи, и поставил маленькую бутылочку на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа поднял тёмные, выжидающие глаза.
Селин глубоко вздохнула, и привкус лампового масла стоял в воздухе.
— Приступай, — сказал вампир.
КНИГА ВТОРАЯ
ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ СЕЛИН КАСТИИ
И так завершился мрачный 676 год Империи, когда Пятисложный трон Элидэна осаждали распри всех мастей. Прекрасный Оссвей пал перед Неистовыми, золотой Зюдхейм разорён Пастырями, и ни слова из Тальгоста с тех пор, как Вечный Король сокрушил Веллену двумя десятками лет ранее. Летние ветры нашёптывали о кратком затишье — о тающих реках и ратях Мёртвых, остановленных у бушующих берегов. Но что придёт с зимою?
Кто придёт?
I
ОНА ВОСКРЕСЛА
Я никогда не была из тех, кто верит в чудеса, сеньор.
Смрад масла висел в воздухе густой пеленой, рабы-мечники с пылающими факелами замерли на тёмном берегу. Но Последняя Лиат отыскала относительно сухой клочок земли и, отбросив назад полу своего изящного, заляпанного кровью камзола, села, скрестив ноги, на камень. Бледные пальцы были сложены домиком у губ, тёмные глаза устремлены на воду. Когда она заговорила, тихо, под песнь реки, Жан-Франсуа изо всех сил старался скрыть самодовольную улыбку.
О них повествуют Заветы. И летописи тоже. Сан-Антуан, разверзший Вечное море. Спаситель, сразивший войско короля Таддеуса одним взмахом клинка. Даже победа моего дорогого брата над легионами Фабьена в Битве при Близнецах. Но сколько бы раз я ни слыхала эти сказания, жизнь преподала мне один урок, верный и непреложный.
Чудеса — это мифы для таких, как я.
И вот, пока мы висели, обмякшие и почти обескровленные, в объятиях грозной Матери Марин, я была уверена, что вот-вот умру. Тело Марин было телом ребёнка — ей было не больше шести-семи лет, когда её убили, — и облачено в истлевшие чёрные одежды. Но сила её не походила ни на что, ведомое нам прежде: она поднялась из своего гроба и схватила меня так, будто я весила не больше пёрышка. Глаза её были темны, как пустоты меж звёзд, зубы острее любого меча, и они впились нам в горло. И пока она пила меня, я ощутила колоссальную пустоту внутри неё — иссохшую, как засуха, жажду столетия, проведённого во сне, готовую поглотить меня целиком.