Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 41)

— Она воскресла, ведьма плоти.

— Эге-ге-е-ей?

— Сладчайшие Матери-Луны, — прошептала Феба.

Ведьма плоти метнулась к гробнице, но снова была удержана на расстоянии серебром, вынужденная смотреть, как Хоакин и его товарищи гнут спины над задачей. Хоть клеймёные и были освобождены от рабства кровью Диор, казалось, какая-то сила их нечестивых хозяев в них осталась, — и, с побагровевшими лицами, надрываясь от усилия, они приподнимали ту огромную крышку, доля за долей, и каждый дюйм был мучительной милей.

Пальцы, облачённые в железную рукавицу, показались меж кромкой гробницы и краем крышки, и, невзирая на угрозу серебра, мы ухватились за них и сжали.

— На помощь! — донёсся её крик. — Я тут, я здесь!

— Мы слышим тебя, chérie! Мы идём!

Шёпоты изумления пробежали среди зевак, расходясь, как пламя по сухому летнему кустарнику. И ропот тот стал вздохами, стал криками радости, когда серебряных ангелов наконец отбросили в сторону и из холодной каменной колыбели, куда её положили, Святой Грааль Сан-Мишона вырвался с рыданием облегчения.

— ДИОР!

Она рухнула в наши объятия, задыхаясь, рыдая, пепельные волосы прилипли к мокрым от слёз щекам. На ней всё ещё был латный доспех, в котором её упокоили, и металл застонал, когда я прижала её к нашей груди и завыла от чуда всего этого. С воплем Феба бросилась на нас, обвив руками девушку, прижимаясь губами к щекам и глазам Диор, пока слёзы струились по её лицу. Клеймёные взирали с нищенским изумлением, Хоакин рухнул на колени, возглашая хвалы небесам вышним за то, что из самых холодных объятий Смерти было даровано спасение.

Диор плакала, растерянная, всматриваясь в наше лицо и лицо Фебы, будто мы могли дать ей объяснение, как такое возможно. Она была тёплой, дышала, шея цела, тело словно бы невредимо. Но за неимением ответов мы сосредоточились на ликовании — видеть эту девушку, что была нам дорога, в которой мы так отчаянно нуждались, каким-то чудом возвращённой к жизни.

Последняя Лиат уставилась в потолок над своей головой, и голос её был тих от изумления.

И в тот миг, сеньор, я уверовала в чудеса.

— Ты цела? — прошептала Феба. — Ты…

Ведьма плоти опустила тогда взгляд, к рукам Диор в своих ладонях. Правая её была облачена в стальную рукавицу, отделанную золотой филигранью. Но другую руку Диор оставили обнажённой, и раны, добытые ею в той страшной последней битве, открылись на всеобщее обозрение. Не было всех пальцев, кроме указательного и большого, — оторваны, когда она спасала жизнь Рейн а Мэргенн от грозной Лилид. Рана была кровавой и рваной, когда её упокоили. Но теперь, пусть самих пальцев по-прежнему недоставало, кожа была гладкой, увечье исцелилось целиком.

— Что, чёрт возьми, происходит? — прошептал Грааль.

— Диор?

Слово было хрупким, как стекло, окаймлённым слезами. И когда она подняла глаза, я увидела, как бледно-голубые глаза Грааля вспыхнули. Всё изумление, весь страх, всё сомнение исчезли при виде девушки, что пробиралась теперь сквозь толпу у входа в гробницу, с волосами цвета летнего огня и разномастными глазами, сияющими от восторга.

— Рейн… — прошептала Диор.

— ДИОР!

Грааль вскочила на ноги, неуклюжая в своих латах. С криком принцесса а Мэргенн, младшая дочь Ниав Девятимечной, рухнула в её объятия и впилась губами в губы Диор. Их рты раскрыты, их тела сплетены, их двое стали безупречно одним. В том поцелуе была радость, грешник, блаженная и полная, столь яркая, что могла бы затмить солнце до гибели дней.

— Слава Богу, — прошептали мы, и кровавые слёзы катились по нашим щекам.

Грааль вынесли из той гробницы, как королеву-победительницу: Хоакин и прочие клеймёные подняли её высоко, пока весть о её воскрешении расходилась окрест. Через всю твердыню её несли, Феба и Рейн следом, слёзы стояли в каждом глазу. Мы тоже последовали за ними, в таком смятении и ликовании, что онемели.

Город бурлил, люди стекались из забрызганных кровью проулков Ньютунна, с покрытых пеплом причалов Портунна, с разбитых улиц Ольдтунна — поглядеть на явленное чудо. Она ехала на их плечах, в сверкающей стали, и на миг показалось, что небеса вверху просветлели. Слабый свет лёг на неё, как поцелуй небес в чело, и, когда Грааль улыбнулась, Хоакин взревел так, чтобы слышал весь мир:

— Она воскресла! Слава Богу и Деве-Матери, ОНА ВОСКРЕСЛА!

Они взревели, те собравшиеся люди, и голоса их вознеслись на крыльях чуда. Они выкликали её имя, они молили её благословения, они плакали в благоговении тех, кто стал свидетелем труда Божьего на этой земле. Смеясь от радости, Диор подняла свою изувеченную руку. И наше мёртвое сердце наполнилось изумлением, когда мы увидели, как толпа делает то же самое: люди вздымали руки, выставив указательный и большой пальцы в подобии её ран.

— Красная Длань Бога! — вскричал Хоакин.

— LA DEMOISELLE³⁵ DU GRAAL!

Мы стояли на ступенях, просто глядя; зрелище, которого я не забуду вовек. Я не находила слов, сведённая к тоскливому вздоху и взгляду на истерзанные бурей небеса вверху. Стыдно говорить об этом, но признаюсь: я поколебалась. Сочла нас покинутыми небесным владыкой. И, положив одну руку на моё неверное сердце, я поклялась, что больше никогда в нём не усомнюсь.

— Merci, saint-père³⁶. Merci.

— Из чаши пресвятой.

Шёпот разнёсся, даже в том гвалте, холодными пальцами по нашему хребту. Феба обернулась, глядя теперь на тень за нашими спинами. Там стояла Марин, рот изогнут в улыбке, всё ещё измазанной нашей кровью. И, вперив взгляд в Грааль, она изрекла слова, высеченные в гробнице внизу, — пророчество, что спасёт нас, обет, что избавит нас всех.

— Из чаши пресвятой — святой струится свет, Рука благая мир избавит от оков, И пред всевидящим Семи Мучеников взором Простой смертный сей бесконечной ночи даст конец. Пред тем, как пятеро сойдутся вновь, Святой клинок падёт стремглав, Священная прольётся кровь,

Мы осенили себя колесом, и наш голос теперь слился с её голосом.

Обет.

Предназначение.

Покаяние.

— Завесу тьмы с небес сорвав.

II

К РАССВЕТУ

Сколь великую перемену могут принести всего несколько закатов.

Совет держали в Зале Изобилия, в сердце замка Мэргенна. Ещё пару дней назад это место кишело извергами двора Черносерда, рабами, которых они поработили, людьми, в которых они видели лишь снедь. Но в том окровавленном зале держали теперь совет не дьяволы, а святые воины, и языческие чародеи, и истинно верующие, объединённые любовью к свирепой и прекрасной девушке, стоявшей в их сердцевине.

В очаге горел огонь — первый, что разожгли в этой твердыне с тех пор, как её захватили Дивоки. Вокруг него стояла горстка смертных, силясь изгнать зимний холод из костей. Рейн а Мэргенн, пятая по рождению дочь Ниав Девятимечной, — уже не в платье прислужницы, а в изумрудно-зелёном наряде, расшитом волками и мечами её королевского дома. Феба а Дуннсар, в стальном нагруднике и заляпанной кровью коже, с золотом, вплетённым в её воинские косы и поблёскивающим в её хищных глазах. Она стояла со своей роднёй; её кузен Брендан, её тётя Цинна и громилы, более звери, чем люди. Громадная медведекровка Бринн а Киллах стояла по правую руку Фебы, а за спиной ведьмы плоти маячила стая вождей Высокогорья — сплошь острые зубы и злые когти.

Юный Хоакин Маренн тоже присутствовал, вместе с ватагой дюжих мужчин — все бывшие рабы Дивоков. Они стояли вокруг Диор, вооружённые горящими факелами и сребросталью, снятой с павших в битве сынов Сан-Мишона, и грубо намалёванная чаша красовалась на их туниках и накидках.

Диор стояла посреди них, прекрасная и потусторонняя, всё ещё в кольчуге и стальном нагруднике, с накидкой из волчьего меха на плечах. Я не ведала, какова была природа той магии, что велела ей восстать из могилы, но, вместо того чтобы ослабнуть после своего испытания, она словно бы от него ожила; глаза её были остры, движения проворны, а голос звенел обретённой силой, когда она дала голос вопросу, что был у всех на уме.

— Как, чёрт возьми, такое может быть?

Она оглядела зал, но никто не мог дать ответа. Грааль убили — мы видели это собственными двумя глазами. И всё же теперь эта девушка двигалась и дышала у всех на виду, щёки её рдели, сердце колотилось, она прямо-таки лучилась светом и жизнью. И за неимением рационального объяснения мы предложили единственное, что у нас было.

— Чудо, chérie.

Хоакин кивнул на наш шёпот, и люди вокруг него — следом, прикладывая указательный и большой пальцы к сердцу и глядя на неё с простым благоговением.

— Красная Длань Бога.

Грааль закусила губу — уличная, твёрдая, как булыжник, бродяжка в ней всё ещё была недовольна столь простым объяснением. Но, вскормленная на жёстком камне с жёсткими выборами, Диор Лашанс всегда была прагматиком. И, не дождавшись лучшего ответа, она отложила вопрос в сторону, задав следующий по важности, что был у неё на уме.

— Где Габриэль?

Феба опустила глаза, заправив косу за острое ухо.

— Он ускакал несколько дней назад. Аарон и Батист тоже ушли. И боевой брат Габа, Лаклан.

— Мы должны поехать за ним.

— Мы не знаем, куда он держит путь, Цветочек.

Льдисто-голубые глаза встретились со звериным золотом.

— Твои сородичи наверняка могут его выследить. Он думает, что я мертва, Феба. Он думает, что это его вина.

— Это и была его вина, — сказала Рейн, и её фейские глаза упали теперь на меня. — Его и твоя. Вы двое так усердно пытались поубивать друг друга, что позволили Лилид убить Диор.