Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 36)
Сунул дневник за пазуху.
— Мне надо убить короля.
XV
В НЕБЫТИИ
Я стоял у окна опочивальни, и тяжесть всего мира лежала у меня в руке.
Фиал был едва с ладонь — тяжёлое, особое стекло, пробка вытравлена семиконечной звездой. Я смотрел на это сокровище, дар, оружие внутри. Кровь Святого Грааля. Сердце моё всё ещё ныло от утраты Диор, и теперь к нему примешивался страх — это была последняя оставшаяся от неё капля. Всё, что у меня было, чтобы сразить Вечного Короля. Зверь во мне зарычал, пока я взвешивал ту свинцовую тяжесть в руке, и приглушённый солнечный свет поблёскивал на том прекрасном красном, красном, КРАСНОМ.
Видение, что показала мне её кровь, всё ещё преследовало мой ум: та звезда на юге, та ужасная чёрная рука на севере. И всё же взгляд мой неизменно тянуло на восток, к рассвету, где он ждал. И, вложив фиал в железную оправу — драгоценнейший самоцвет во всей этой державе теперь, — я повесил его на шею и прошептал свою клятву.
— Фабьен.
По всему замку уже несколько дней шли приготовления. Я слышал их в опускающихся сумерках, склонив голову, чтобы вслушаться. Долго Город Львов держал ворота запечатанными, очи обращены внутрь, не внемля мольбам императора о помощи. Но теперь собиралось великое войско, весь Леон был спущен с цепи. Солдаты, снаряжённые кольчугами и механическими арбалетами, маршировали строем по двору под бдительным оком Лаки, холодным взором Аарона, обнадёженной улыбкой Батиста.
Я слышал, как Шарлотта взывает к своим капитанам, своим квартирмейстерам. Хотя простолюдины Леона всё ещё шептались за спиной кузины, теперь они говорили не о мяснике, а о храбрости. Пепельная Львица, что вместе с кузеном зажгла огонь на коже ангела и помогла освободить этот город от ада.
Пьющая Пепел покоилась в моих ножнах — тяжесть столь же утешительная, как всегда. Я медленно вытащил её, слушая гимн звёздной стали, чуть более нестройный, чем прежде. Я держал её в руке — мою серебряную деву, мою верную подругу, — разглядывая слова, вытравленные по всей её длине, чьё значение знали лишь она да я. Трещина была всё ещё заметна, волосяная линия тянулась до середины. Но у её основания три тонких шва были выжжены в коже Пью, остановив разлом на ходу. Мастерство починки было превосходным, мастер-кузнец Кортес сдержал слово. Я знал, что она никогда не будет прежней, но, быть может…
Я улыбнулся её серебряной песне, звеневшей в уме. Сердце моё ныло от того, чем стала моя подруга, и всё из любви ко мне. Но я поцеловал её чело, прошептав в ответ:
— Ты всегда была достаточной. Мы вместе ступили на эту дорогу. И вместе достигнем её конца.
— Славная надежда. Но это не детская сказка, Пьющая Пепел.
Я вложил клинок в ножны, разжал хватку на рукояти.
— Никаких счастливых концов.
— Шевалье?
Я обернулся на голос, тихий и мягкий, оторочённый ноткой страха. Я обнаружил Одетту, стоявшую в дверях, глаза опущены, руки сложены перед собой. Служанка была в синеве потерянных небес, тёмные локоны спадали на плечи, вниз по декольте. Лунная пора её давно миновала, запах её крови выцвел, но я всё ещё мог вспомнить тот небесный аромат, и глаза мои зацепились за чёрную ленту на её горле.
Зверь во мне зарычал.
Я захлопнул дверцу клетки. Плотно.
— Merci, мадемуазель Одетта. Но мне не нужно, чтобы ты разбирала мне постель этой ночью.
— Нет, я…
Служанка заломила руки, умолкнув, когда двое домашних стражей прошли по коридору снаружи. Губы сжаты, она закрыла дверь, взгляд всё ещё прикован к половицам.
— Я хочу… извиниться, шевалье де Леон.
— Ради всего святого, мадемуазель, за что тебе извиняться?
— За… за то, как я себя вела. За то, что говорила вам. — Она подняла тёмные глаза, но не смогла удержать мой взгляд. — То чудовище, оно… оно велело мне принести вам его кровь. Я бы никогда… О, молю Бога, чтобы вы простили меня, шевалье, я не з…
— Нет-нет, тише, мадемуазель, — мягко сказал я. — Не ведай стыда. Его кровь держала тебя, и весь Леон подле тебя. Если уж на то пошло, это мне следует просить у тебя прощения.
— …За что?
— За то, как я говорил… Я напугал тебя. Прости.
— Не такой уж вы и страшный. — Одетта улыбнулась, рискнув ещё раз глянуть. — И вы спасли каждую душу в этом городе, шевалье. Как бы громко вы ни возражали, вы во всём тот самый герой, о котором поют в ваших песнях.
— Я не герой, chérie. Поверь мне.
Я выглянул в окно, на солдат, собиравшихся во дворе внизу. Квадратные челюсти, ясные глаза и неизрезанные клинки, многие слишком юны даже для бритья.
— Но я-то знаю нескольких.
Служанка шагнула ближе, и глаза мои вновь притянулись к её. Даже освобождённая от действия крови Илона, я видел это в ней теперь, как видел часто. То тёмное и опасное желание. Как я и говорил, одни нас, бледнокровок, презирают, летописец. Другие обожают.
Но никто не остаётся равнодушным.
— Что вы мне сказали? — спросила она. — О том, что люди видят в вас? Тьму, недостаточно глубокую, чтобы в ней утонуть? Огонь, у которого можно поплясать, но не обжечься?
Одетта убрала прядь волос с горла, и я поймал себя на том, что глаза мои прикованы к награде под ним. Молочно-белая кожа, обведённая чёрным кружевом, пульс бьётся быстрее.
Снова зверь во мне забурлил. Но снова я захлопнул ту клетку.
Высоко в башне Суль-Аддира Последний угодник-среброносец вздохнул.
— Клянусь.
Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, впившись в Габриэля. Он видел мили и годы, висевшие на теле этого человека, тяжесть, что слишком рано влекла его в землю. Но более теперь, за гранью истирания временем, свинца вины, летописец уловил проблеск истиннейшей тьмы — безумия глубокого и жажды безудержной, вскипавшей теперь в кроваво-красной вязи на глазах Последнего угодника-среброносца.
— …Габриэль?
— Я кивнул на дверь, — сказал он. — Прощаясь с ней. Одетта мягко улыбнулась, плечи её поникли, когда она признала поражение. Сделав тот последний шаг через пропасть меж нами, она положила одну нежную руку мне на щёку.
— Вы милый, — вздохнула она. — Надеюсь, вы найдёте…
И тогда она застыла, точно лань под прицелом охотника. Ибо, когда она прижала ту руку к моему лицу, я ощутил её тепло, точно багор в моей коже. Я ощутил желание в ней, точно когти в моём нутре. Но более всего я ощутил биение её, гипнотическое, прижатое к моей щеке, но отдававшееся во всём моём теле, поднимавшееся, точно волна, достаточно высокая, чтобы затмить всякую звезду на небе.
И пальцы мои сомкнулись вокруг её запястья.
Дыхание Одетты перехватило, глаза распахнулись, когда рот мой скользнул по тому пульсу, горячему на её коже. Сердце её забилось чаще, когда губы мои скользнули ближе, мягко прижались к той шёлково-мягкой белизне, той лазурной вязи под ней. Я чуял её желание, омывавшее меня и пронизывавшее, как не смогла бы никакая святая вода, поглощавшее меня целиком. И, хотя я не желал, чтобы эта женщина стала обрывом, с которого я рухну, я знал, что теперь должен сделать то же.
Поглотить. Её. Целиком.
Когда клыки мои пронзили её кожу, Одетта едва не упала, охваченная блаженством Поцелуя. Кровь её обрушилась на мой язык, точно буря, разбив всякую решимость в щепки. Долгий, низкий стон сорвался с её губ, поднявшись откуда-то из глубокой тьмы, колени её подломились. Я подхватил её, чтобы остановить падение, окутав её руками. Свободная рука её вцепилась в мою рубаху, разрывая завязки, и губы её встретили мою кожу, водопад задыхающихся поцелуев пролился по моей груди. Рука её скользнула ниже, нашаривая мой ремень. Но даже когда она высвободила меня, лаская, обожая, я всё пил, и всякое желание плоти было поглощено нуждой в крови.
— Милый Лев, — выдохнула она. — Не возляжешь ли в моей листве?
Я едва помню, как швырнул её на постель. Задрал её платье и спустился в тень меж её бёдер, уже влажную и тёплую, как летний дождь. Я раскрыл её кончиками пальцев, и медовый вкус её храма не шёл ни в какое сравнение с её кровью. И всё же я пожирал ту женщину, и Одетта хватала меня за волосы, притягивая теснее, бёдра качались, грудь вздымалась, пока она силилась просто дышать. Она ахнула, ощутив мой большой палец, что раздвинул её лепестки и погрузился глубоко, горячо, туго и скользко. Но лишь когда я оторвал рот от её губ и нашёл свою истинную награду, она вскрикнула, голова запрокинута, бёдра приподнялись с постели, когда я вонзил зубы глубоко в её бедро.
Я пил снова, и зверь во мне ревел, упивался, желая лишь большего, лишь этого, лишь всего. Поток артериальный, горячий, густой и яркий привкусом железа, вся симфония жизни звенела теперь в пустоте моей груди и хлынула в мой бушующий член, через каждый покалывающий кончик пальца. Я, может, и не остановился бы, не вонзи она ногти мне в кожу, свирепо, и боль рассекла желание и вытащила меня на миг на поверхность.
— Возьми меня, — выдохнула она. — Боже, трахни меня, прошу.
Я поднялся, шипя сквозь бритвенные зубы, красное капало с моей улыбки, когда я сорвал ту ленту с её горла. Одетта потянулась вниз, взяла меня, ладонь скользнула по моей горящей длине, направляя меня туда, где он был ей нужен. Один толчок, один укус, и каждая её мышца натянулась, каждое её сердцебиение было моим, ногти её скребли мне спину, а ноги крепко обвили меня, вонзённого по рукоять, но молящего идти глубже, сильнее, ещё. Весь мой мир омыло багрянцем, когда зубы мои пронзили её горло, песнь сталкивающихся тел, голос её, зовущий моё имя, — всё потонуло под невозможным потопом её сердцебиения, низвергая всё, чем я был и когда-либо стану, в небытие.