Джей Джессинжер – Заставь меня согрешить (страница 52)
Но на самом деле это Эй Джей меня спас. Каждый мой вдох приближал меня к этому.
Мы проводим остаток дня за разговорами. Я готовлю спагетти, которые мы едим, сидя на матрасе, скрестив ноги, а потом разговариваем до глубокой ночи.
Эй Джей рассказывает мне о том, как он ехал из Санкт-Петербурга в Нидерланды. О двух днях, проведенных в раскачивающихся вагонах, грохочущих поездах и таких страшных снах, что он просыпался с криком. Из Роттердама он отправился на круизном лайнере в Нью-Йорк — в поезде Эй Джей украл паспорт у похожего на него человека — и прибыл в США с деньгами, которые заработал на боях, свернутыми в пачки размером с кулак, перевязанными резинкой и спрятанными в рюкзаке. Некоторое время Эй Джей жил в молодежном хостеле, управляющий которого был барабанщиком в местной группе. Когда управляющего, переходившего через дорогу, сбило такси, Эй Джей спросил у его вдовы, может ли он выкупить ударную установку. Она отдала ее со словами «скатертью дорога», убежденная, что барабаны приносили ее мужу только несчастье.
— Игрушечный барабан был последним подарком, который мне сделала мама, — говорит Эй Джей, глядя в окно на полуночное небо. Сейчас ясно, дождевые тучи рассеялись, и небо мерцает звездами. — Мне нравился звук, который он издавал, его резкость. Цвета, которые он создавал, когда я бил по нему, были такими яркими. Это ведь в песне
Я киваю.
— Его цвета были такие же. И установка, которую я получил от вдовы управляющего хостелом, была тоже дерзкой, яркой и громкой. Мне она нравилась. Иногда я играл на этих барабанах всю ночь напролет. — Он смеется. — И ни у кого не хватало смелости сказать мне, чтобы я прекратил.
— Почему ты приехал в Нью-Йорк?
Эй Джей смотрит на меня. Он лежит на спине, подложив руки под голову и скрестив ноги в лодыжках. Я сижу рядом с ним, обхватив руками колени, и внимательно слушаю каждое его слово.
— Сайори однажды сказала мне, что в мире есть только два города, где человек может по-настоящему исчезнуть. Где можно быть кем угодно, кем сам захочешь, стать невидимым и оставаться таким, сколько бы ты там ни жил. Это Нью-Йорк и Лас-Вегас. — Он снова смотрит в окно. — По крайней мере, у Нью-Йорка есть душа. Это суровая душа, довольно непримиримая, но она есть. В Вегасе души умирают. Этот город — чертово кладбище душ.
Я вспоминаю все те «факты», которые прочитала об Эй Джее в Википедии.
— Значит, все, что о тебе пишут в интернете, твоя биография и все остальное — выдумка.
Он смотрит на меня с удивлением в глазах.
— Ты погуглила меня?
Я краснею.
— Не суди. Я должна была знать, с кем имею дело. Интернет — самое первое с чего следует начинать поиск.
— В интернете полно дерьма, — говорит Эй Джей, не сводя с меня глаз.
Это правда. Отличный пример: любой, у кого есть компьютер, может отредактировать статью в Википедии. Для редактирования многих страниц даже не нужна учетная запись.
Он протягивает руку и хватает меня за лодыжку, как будто ему просто необходимо к чему-то прикоснуться, и продолжает говорить.
— Я пробыл в Нью-Йорке меньше года. Зима слишком сильно напоминала мне о Санкт-Петербурге, о том чертовом беспощадном холоде, от которого стынут кости. Поэтому я переехал в солнечный, бездушный Вегас. Вскоре у меня закончились деньги. Я не мог найти нормальную работу, потому что у меня не было карты социального страхования, к тому же я боялся, что кто-нибудь узнает о моем прошлом, поэтому я мыл посуду в ресторане за наличные, а потом устроился вышибалой в стриптиз-клуб. Там платили намного больше, чем за мытье посуды. Мне было шестнадцать, но я был крупным и суровым. Мне обычно давали гораздо больше. На вид мне было от двадцати одного до двадцати пяти лет.
Говоря это, Эй Джей рассеянно поглаживает большим пальцем мою лодыжку. Мне это кажется успокаивающим.
— И вот однажды ночью я ввязался в драку. В Петербурге мы дрались кулаками, иногда ножами, но холодное оружие было только у тех, кто состоял в банде. А огнестрельное оружие было редкостью. Оно было слишком дорогим. Но в Вегасе у всех были деньги. А оружие было дешевым. Так что у каждого был пистолет.
Он поднимает руку и показывает мне татуировку на ребре.
«Вера — это уверенность в том, на что мы надеемся, и в том, чего мы не видим».
— Это из Священного Писания?
Эй Джей кивает.
— Послание к Евреям. Видишь три шрама внутри буквы «В» в слове «вера»?
Внутри широкого завитка первой буквы, с которого начинается татуировка, есть три почти одинаковых сморщенных шрама, которые светлее окружающей кожи.
— В ту ночь в меня выстрелили три раза. Я даже не успел нанести удар. Какой-то подонок с полуавтоматическим «Глоком», обдолбанный кокаином, разозлился, что я сказал ему не трогать девушек. Он оставил меня лежать на тротуаре, истекая кровью. Я был уверен, что умру.
Эй Джей тяжело вздыхает прежде чем продолжить.
— Но когда я очнулся в больнице после операции, рядом с моей кроватью на стуле сидел какой-то парень в кардигане с Библией в руках. Я понятия не имею, откуда он взялся, он просто был там. Когда я посмотрел на него, он произнес эту фразу из Священного Писания. Я обозвал его и пригрозил оторвать ему голову. Парень улыбнулся мне и ответил, что ему сказали, что я приду, и он рад, что я наконец здесь. Я подумал, что он полный псих. А потом появляется его жена, настоящая миссис Ингаллс из «Маленького домика в прериях»…
— Ты тоже смотрел это шоу? — Я не могу себе этого представить.
— В борделях много людей, ангелочек, — говорит Эй Джей серьезным голосом. — Там часто смотрят телевизор.
— Американское телевидение?
— Ты когда-нибудь смотрела российское телевидение?
— Нет.
— Мы тоже. Смотреть, как сохнет краска, было бы куда более полезным занятием. И даже в трущобах у нас была такая штука, как спутниковое ТВ.
— О, да. Точно.
— В общем, его жена. Она была такая же чокнутая, как и он, по крайней мере, я так думал. Сначала. Я две недели лежал в больнице, восстанавливался, и каждый день эти два сумасшедших придурка приходили ко мне с домашними кексами и пирожными и несли всякую чушь о Господе и его планах на мой счет, и я был убежден, что они пытаются завербовать меня в секту.
— Так что же случилось?
— Когда я достаточно поправился, чтобы выписаться из больницы, они попросили меня переехать к ним.
— И ты согласился?
Эй Джей фыркает.
— Но в конце концов ты переехала к ним.
Он кивает, слабо улыбаясь.
— Думаю, я сделал это только для того, чтобы он от меня отстал. Типа: «Вот он я, твое желание сбылось, отстойно быть тобой, ублюдок, но каким-то образом… все получилось. На самом деле они были просто милыми. Я ни разу не проснулся посреди ночи с его членом в заднице, как ожидал.
Я не могу сдержаться и улыбаюсь. Затем опускаю голову на колени и заливаюсь смехом. Эй Джей смеется вместе со мной.
— Я знаю. Это безумие. Еще большим безумием было то, как они поощряли меня играть на барабанах, брать уроки музыки, вступать в группу, читать книги… эти люди невероятно поддерживали меня. Они желали мне только самого лучшего и гордились мной. Они говорили всем, что я их сын, который был в командировке.
— И никто не удивился твоему внезапному появлению? Этот никому не известный шестнадцатилетний сын появляется из ниоткуда, и никто на это не обратил внимания?
Эй Джей бросает на меня взгляд.
— Хлоя, ты когда-нибудь проводила много времени с по-настоящему религиозными людьми?
Я качаю головой.
— Моя семья — протестанты. Это, пожалуй, самый нерелигиозный вариант, не считая атеистов.
— Да, но это не просто так называется верой. Полное отсутствие недоверия — практически единственное требование. Община Мэтью была небольшой, но очень религиозной. Другими словами, у них была аллергия на все, что напоминало логику. Он сказал, что я их сын, и это с таким же успехом могло быть высечено на каменной скрижали, учитывая все вопросы, которые эти люди не задавали. К тому же мне помогала моя хроместезия; они думали, что я одаренный, особо благословленный Богом. У меня не раз возникало ощущение, что люди ждут от меня, что я пойду по воде или превращу рыбу и буханку хлеба в воскресный бранч.
Эй Джей улыбается вспоминая это.
— В общем, когда я переехал к ним, они оформили на меня все необходимые документы: свидетельство о рождении, карту социального страхования и все такое. Так Алексей, безотцовщина, сын русской проститутки, стал Алексом Джеймсом, любимым сыном американского пастора и его жены.
— А как же заповедь о лжесвидетельстве? Как у пастора может не быть проблем с ложью?
Эй Джей снова улыбается.
— Забавно, но люди берут из Библии то, что им нужно услышать. Может быть, в этом и заключается смысл ее существования. Для Мэтью и Марджори ложь о том, кем я был, технически не считалась грехом, потому что никому не причиняла вреда и потому что Сам Бог велел им заботиться обо мне. Снова вера. По сути, они получили пропуск в святая святых.