Джей Джессинжер – Заставь меня согрешить (страница 49)

Не проникая в меня глубже, Эй Джей снова опускает губы к моему соску и начинает посасывать его, одновременно медленно и нежно поглаживая мой клитор большим пальцем.

Мой стон удовольствия прерывается. Я закрываю глаза. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы не двигаться, не поддаваться невероятно сильному желанию свести бедра и выгнуть спину, толкаясь в его руку.

— Идеально, — шепчет он и проникает в меня еще глубже.

Я чувствую, как растягиваюсь вокруг него. Чувствую его жар, твердость, пульсирующую вену, которая тянется от головки к основанию. Я так близка к оргазму, что мне приходится прикусить губу, чтобы не двигаться.

— Открой глаза, детка.

Я открываю. Его нос в нескольких сантиметрах от моего. Его лицо напряжено, а взгляд одновременно мягкий и пугающе жесткий. Очевидно, что ему так же тяжело не торопиться, как и мне. Интересно, почему Эй Джей это делает.

— Скажи мне еще раз.

— Что?

— Ты знаешь что.

Это может быть только одно. Я облизываю губы.

— Я твоя.

Он входит в меня еще на пару сантиметров.

Я задыхаюсь, пытаясь сохранять неподвижность. Мои пальцы впиваются в его ягодицы.

— Что еще?

— Я вся принадлежу тебе.

Эй Джей прижимается ко мне еще сильнее, огромный и горячий, и я не могу сдержать стон, который срывается с моих губ. Мои бедра дрожат от усилия, которое я прилагаю, чтобы не обхватить его за талию.

— А что еще?

— И… и…

Он ждет, тяжело дыша и глядя на меня из-под полуопущенных век. Затем опирается на локоть, продолжая массировать нервный узел у меня между ног. Я вижу, что Эй Джей тоже долго не продержится. Теперь я знаю, что он хочет от меня услышать и что он сделает, когда я это скажу.

Комнату на мгновение озаряет вспышка молнии. Дождь льет так сильно, что его шум похож на выстрелы.

На выдохе, глядя ему в глаза, я шепчу: — Я люблю тебя.

С рычанием, похожим на звериное, он входит в меня на всю глубину.

Я вскрикиваю. Мое тело выгибается навстречу его телу. Я закрываю глаза. Моя голова откидывается на подушку. Эй Джей начинает входить в меня глубоко и жестко, снова и снова. Одной большой рукой он сжимает мои волосы, а другой — бедро, удерживая меня открытой, пока погружается внутрь.

Так вот чего мне не хватало.

Это последняя связная мысль, которая приходит мне в голову перед тем, как я кончаю, выкрикивая его имя.

Глава 27

Хлоя

Бывают моменты, которые оставляют неизгладимый след.

Бывают моменты, которые меняют вас, и вы понимаете, что даже в тот момент, когда они происходят, вы уже не тот, кем были раньше. Именно эти моменты, делают вас тем, кто вы есть, в большей степени, чем семья, в которой вы родились, или весь ваш предыдущий опыт.

Хорошо это или плохо, но, пережив такой момент, вы уже никогда не сможете вернуться в прежнее состояние.

Я лежу, потная и удовлетворенная, в объятиях Эй Джея, моя голова покоится у него на груди, наши ноги переплетены, а бешеное сердцебиение наконец начинает замедляться. Я знаю, что это один из таких моментов. Я уже не та женщина, которой была еще утром. Я стала темнее. Опаснее. На самом деле я способна на все.

Потому что теперь есть что-то, ради защиты чего я готова лгать, обманывать, воровать или умереть. Что-то, без чего я не хочу жить.

Или кто-то.

И теперь его очередь раскрыться. Между нами больше не может быть стен, не после этого.

— Расскажи мне все, Эй Джей. Начни с самого начала. Ничего не утаивай.

Его грудь медленно поднимается при глубоком вдохе, приподнимая мою голову. Его правая рука лежит на моей голове, пальцы запутались в моих волосах, а левая медленно скользит вверх и вниз по руке, которой я обхватила его грудь.

— Я всегда был крупнее других мальчишек. Даже в детстве я был самым высоким в компании. — Его голос звучит медленно, почти сонно, без грусти или радости, просто констатация факта. — Мое самое раннее воспоминание — это драка. Не знаю, из-за чего, но я дрался с мальчиком, который был на несколько лет старше меня, и победил. — Он делает паузу. — Больше всего я помню крики.

— Кричал тот мальчик?

— Толпа. Люди стояли вокруг нас и смотрели. Подбадривали меня.

— Сколько тебе было лет?

Эй Джей на мгновение задумывается.

— Может, четыре или пять.

Я представляю себе ребенка такого возраста, который дерется на улице без оружия, окруженный разъяренной толпой зевак. Это кажется невозможным.

— Где была твоя мать?

В его голосе слышится пренебрежение.

— Трахалась с каким-то мужиком.

Мы какое-то время молчим, прислушиваясь к шуму дождя. Белла свернулась калачиком у наших ног и спит. Ее лапы дергаются во сне.

— Я никогда не знал своего отца, — продолжает Эй Джей. — Даже не знаю, как его звали. Сомневаюсь, что моя мать сама помнила, кто он такой. В трущобах проститутки часто беременели: клиенты платили больше, если девушки не настаивали на защите. Конечно, была угроза заражения ВИЧ и все такое, но они всегда платили больше, если не нужно было надевать презерватив. Я не знаю почему. — Он снова делает паузу, и его голос становится мрачным. — Некоторые из них платили больше и за беременную проститутку.

Прижавшись губами к его груди, я закрываю глаза.

— Борделем, в котором я вырос, управляла женщина по имени Дарья, но все называли ее Мамкой. Матерью. — Эй Джей насмешливо фыркает. — У волка было больше материнского инстинкта, чем у этой старой стервы. Ее девочки должны были работать, когда они болели, были беременны, измучены, избиты, голодны — в общем, в любом состоянии. Были даже девушки, которые умирали от СПИДа, но все равно подрабатывали. Пока они дышали и могли раздвигать ноги, то были чего-то достойны для Мамки.

Повисает долгая, мрачная пауза.

— А если бы они не дышали, то нашлись бы люди, которые заплатили бы за это отдельно.

Я лежу совершенно неподвижно. Мне хочется это услышать — мне это необходимо, — но я знаю, что это меня подкосит. Знаю, что это будет самое ужасное, что я когда-либо слышала.

Эй Джей резко выдыхает через нос, и от этого выдоха у меня шевелятся волосы.

— Работая на Мамку, было разрешено оставлять своих бастардов при двух условиях. Во-первых, девушки должны были продолжать зарабатывать во время беременности. Во-вторых, дети шли работать, как только они могли. Не так, — добавляет он, увидев мой испуганный взгляд. — По крайней мере, не раньше, чем они становились старше. Девочкам должно было исполниться десять, прежде чем они могли начать работать проститутками. Мамка говорила, что из-за раннего начала у них портилось пищеварение.

Я сглатываю.

— А мальчикам?

— Шесть. — Он говорит это без тени сожаления или грусти. Это просто факт.

Я думаю о своем брате в возрасте шести лет. Я помню его только по фотографиям; тогда я еще даже не родилась.

— И поэтому… тебе пришлось…

Эй Джей издает низкий, леденящий душу смешок.

— Нет. Только не мне. Я стоил гораздо больше, чем могли предложить эти петушки. Я был не просто новой дырочкой для траха. Я умел драться. А для заведения принимать сотни ставок на один бой гораздо выгоднее, чем содержать проститутку, обслуживающую по четыре клиента в день, и неважно, сколько таких девок у тебя в «конюшне».

Горечь в его голосе разбивает мне сердце. Мне вдруг становится стыдно за свое привилегированное воспитание, за все те разы, когда я жаловалась на одежду, машины или парней. До сих пор реальная жизнь была для меня такой же реальной, как Санта-Клаус или зубная фея. Реальная жизнь была где-то там, за пределами моего уютного мирка в Беверли-Хиллз.

— Значит, ты начал драться, чтоб «оплатить» за свое место.