Джей Джессинжер – Правила помолвки (страница 28)

Я откидываю одеяло и вижу, что он наклонился ко мне, уперев локти в колени, с выражением лица человека, которому только что сообщили, что его бабушка трагически погибла, занимаясь вязанием.

Это помогает мне справиться с косноязычием. И я начинаю говорить без умолку.

— Нет! Боже, нет, я не это имела в виду! Ты очень харизматичен, вот и все, — я имею в виду, когда ты не ведешь себя враждебно, — и мое сверхактивное воображение заставляет меня неправильно истолковывать некоторые твои поступки и слова, считая, что ты флиртуешь со мной, — о, Господи, ты зеленеешь, пожалуйста, не блюй, — и я просто говорю тебе это для того, чтобы ты не подумал, что сделал что-то не так, когда я начну вести себя как душевнобольная, потому что я действительно хочу тебе помочь, но ты был прав насчет того, что у меня не было большого опыта общения с мужчинами, кроме Роберта. Он был моими единственными серьезными долгосрочными отношениями, и я уже давно одна, и, наверное, из-за этого мое воображение разыгралось еще сильнее. И, боже мой, что я несу.

Всхлипнув, я снова прячусь под одеялом.

Мейсон позволяет мне некоторое время лежать в агонии, слушая бешеный стук моего сердца и молясь о том, чтобы у меня внезапно случилось кровоизлияние в мозг и все это прекратилось. Наконец он заговаривает.

— Ты считаешь меня харизматичным?

Этот ублюдок, похоже, забавляется.

— Ты что, издеваешься надо мной прямо сейчас?

Он игнорирует мою вспышку гнева.

— Ты так же сказала, что я мужественный. А до этого называла меня умным и веселым. Я прямо идеальный мужчина.

Я безнадежно вздыхаю.

— Я создала монстра.

Мейсон игнорирует и это.

— Что странно, учитывая, что я тебе не нравлюсь.

Я резко выпрямляюсь, комната кружится. Стакан падает на пол и закатывается под диван.

— Я никогда этого не говорила!

— Значит, я тебе в действительности нравлюсь?

Его голос по-прежнему звучит непринужденно, но челюсти напряжены, а глаза горят, и теперь я совершенно сбита с толку.

— Я… я… эм…

— Потому что тебе не следует этого делать.

Мы смотрим друг на друга. Внезапно становится очень трудно дышать.

Его голос понижается на октаву.

— Я не самый лучший мужчина, Пинк. Ты это знаешь. Я это знаю. Я плохой, и это никогда не изменится.

Мне удается собраться с мыслями и сформулировать связное предложение: — Я с этим не согласна.

— Потому что ты меня не знаешь, — следует быстрый и резкий ответ. — И потому что ты веришь в белых рыцарей и сказочные концовки. Но в этой истории я — темный рыцарь, тот, кто убивает принца, грабит замок и сжигает деревню дотла. Не романтизируй меня. Я того не стою.

Мне должно быть неловко. В конце концов, это упрек. Мейсон говорит мне, чтобы я не влюблялась в него — чего, к слову, я и не делала, — но такой уровень эгоизма в сочетании с поразительной глубиной его собственного отвращения к себе производит противоположный эффект.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз так злилась.

— Во-первых, — спокойно говорю я, глядя ему прямо в глаза, — если ты еще хоть раз заговоришь со мной в таком тоне, я тебя уволю, а потом отшлепаю.

— Ты меня уволишь, — удивленно повторяет он.

— Помолчи. Я еще не закончила. Во-вторых, если бы ты перестал быть таким строгим к себе и посмотрел на вещи шире, то понял бы, что ты не хуже других. Или даже лучше, если уж на то пошло. У тебя есть свои хорошие и плохие стороны, как и у всех нас, но ты не педофил, не серийный убийца и не тот, кто отрезает щенкам хвосты.

Я замолкаю, понимая, что не знаю этого наверняка.

— Верно?

Его лицо мрачнеет.

— А ты была в ударе.

— Верно. В-третьих: если я делаю тебе комплимент, это не значит, что я «романтизирую» тебя. Друзья могут говорить друг другу приятные вещи…

— Друзья, — бросает он вызов, сверкая глазами.

— Хорошо, деловые партнеры. Как бы ты это ни называл, мы будем дружелюбны друг к другу. И нас будут теплые рабочие отношения…

— Опять это слово, — бормочет Мейсон, потирая лоб.

— …потому что я пытаюсь помочь тебе, — перебиваю я его, — с тем, с чем ты меня попросил помочь. В-четвертых, и это самое главное, можем ли мы договориться, что мы с тобой не подходим друг другу и между нами нет никакого флирта или влечения, чтобы мы могли продолжить и найти тебе жену?

Он наклоняет голову и изучает меня прищуренными глазами.

— Ты сказала, что больше не будешь подбирать для меня женщин.

Я морщусь.

— Это был неудачный оборот речи.

— Значит, ты передумала?

Я свешиваю ноги с края дивана и пытаюсь не обращать внимания на бунт в животе.

— Каждый заслуживает счастливого конца, особенно те, кто в него не верит.

Мейсон смотрит на меня, размышляя так напряженно, что у него вот-вот лопнет вена.

Собрав последние остатки достоинства, я произношу: — А теперь, если ты не возражаешь, мне нужно дойти до раковины, пока не появились мои яйца Бенедикт.

Я встаю, пошатываясь дохожу до кухни, и меня тут же рвет в раковину.

Мейсон мгновенно оказывается рядом со мной. Он кладет теплую руку мне между лопаток, когда меня тошнит.

— Это безумное количество еды, — невозмутимо комментирует он, как будто я не выворачиваю наизнанку свои кишки вместе с несколькими другими важными органами. Кажется, я вижу свою печень среди ярко-желтых желтков и размокших кусочков булочки.

Накатывает новая волна тошноты, вызывая очередной приступ рвоты, за которым следует поток непереваренного канадского бекона. Или это может быть легкое. Трудно сказать, у меня слишком сильно слезятся глаза от паров алкоголя.

— Я обязательно использую это против тебя позже, — говорит Мейсон, явно предвкушая это.

Дрожа и тяжело дыша, все еще склонившись над раковиной, я хрипло говорю: — Если ты это сделаешь, я познакомлю тебя с девушкой, которая втайне болеет за «Patriots», и тебе придется слушать, как она в постели выкрикивает имя Тома Брэди.

— Ого, это было жестоко! Молодец, Пинк. Я и не думал, что в тебе это есть.

— Да, тебе лучше быть осторожнее. Я просто источаю зло.

— И рвоту, — говорит он, когда меня снова тошнит.

Когда все заканчивается и я, потная и растрепанная, слабо постанываю, словно призрак, Мейсон весело говорит: — Эй, когда ты познакомишь меня со своими кошками?

Если я в итоге не забью этого человека до смерти острым предметом, то буду в шоке.

Когда я поднимаю голову и бросаю на него сердитый взгляд, он усмехается.

— Ты такая милая, когда обдумываешь убийство.

— Назови меня милой еще раз, и посмотрим, как далеко ты сможешь уйти с раздробленными коленными чашечками.

— Я думал, друзьям позволено говорить друг другу комплименты? — невинно спрашивает Мейсон.

— Ты всегда такой бунтарь или я какая-то особенная?

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, — говорит он все с тем же невинным видом, хотя очевидно, что он лжет.