Джей Джессинжер – Порочное влечение (страница 46)
Чан вводит его, его пальцы умело порхают по клавишам. Потом мы ждем.
Шипение, слабый щелчок, а затем одинокий электронный звук телефона, звонящего где-то в бескрайней пустоте киберпространства.
Три гудка. Четыре. Пять. Напряжение в комнате нарастает.
Когда трубку наконец берут, голос, доносящийся из динамиков, оказывается таким неожиданно громким и резким, что я вздрагиваю.
—
Это мужчина, его возраст неизвестен, язык — на данный момент — тоже.
Не колеблясь, Табби отвечает на том же резком языке.
Я обмениваюсь многозначительными взглядами с О'Доулом. Его взгляд недвусмысленно говорит мне, что лучше держать рот на замке, иначе я лично познакомлюсь с камерой размером пять на семь футов. Я смотрю на Табби, но она не смотрит на меня. Она, не моргая, смотрит прямо перед собой. Ее беспокойные руки неподвижно лежат на коленях.
Следует пауза. На заднем плане я слышу уличный шум: движение транспорта, автомобильный гудок, воркование голубей, разговоры людей поблизости. Я внимательно прислушиваюсь, пытаясь уловить хоть какие-то подсказки о том, кто может быть на другом конце провода, где он находится или хотя бы в какой стороне, когда наконец на английском с сильным акцентом голос произносит: — Он будет доволен.
Что за чертовщина?
— Как хозяин может связаться с вами? — продолжает голос.
У меня глаза на лоб лезут.
Табби смотрит на О'Доула, ожидая указаний. Он хватает желтый блокнот со стола Чана, черкает номер и протягивает его. Табби читает это вслух.
Голос издает звук согласия.
— Ожидайте. — Затем звонок резко прерывается.
Сбитый с толку, Чан говорит: — Он повесил трубку.
— Он перезвонит, — тихо говорит Табби. — Это ненадолго.
О'Доул раздражен.
— Чан, ты что-нибудь раздобыл?
Чан быстро перемещается по программному интерфейсу, а затем качает головой.
— Нет. Нам нужно больше времени, чтобы определить страну и город.
— Какой код страны стоит в начале номера?
Чан вводит данные в свой интерфейс, а затем качает головой.
— Совпадений нет.
О'Доул чертыхается, а затем поворачивается к Табби.
— На каком языке ты говорила?
— На румынском.
На его грубоватом лице застыло подозрительное выражение.
— Значит, мы только что позвонили в Румынию?
— Может быть. Но скорее всего, нет. Человек, взявший трубку, мог знать несколько языков. Сегодня ему могли приказать отвечать по-румынски… Возможно, на прошлой неделе ему было приказано отвечать по-итальянски. Я не знаю. Мы ничего не можем предположить, за исключением того, что этот телефон не будет находиться поблизости от фактического местонахождения Сёрена. Судя по звукам, мы позвонили на таксофон на оживленной улице. Он выбрал место с плохим приемом сотовой связи, неразвитой инфраструктурой или район, где у значительной части населения нет мобильных телефонов. Этим таксофоном, вероятно, пользуются десятки или даже сотни людей в день.
Мне неприятно это признавать, но это умный ход. Если бы этот таксофон был обнаружен и поставлен под наблюдение, у вас были бы десятки подозреваемых, за которыми нужно было следить… и еще десятки на следующий день. И так далее, и тому подобное. Это был бы настоящий логистический кошмар.
О'Доул медленно выдыхает.
— Значит, кому-то заплатили за то, чтобы он отвечал на звонки по этому телефону, а затем передавал любые сообщения Сёрену.
Табби кивает.
— И, вероятно, между ними есть еще несколько человек, которые ничего не знают о звеньях этой цепочки, кроме того, что было до них. И, прежде чем звонок поступил на тот таксофон, он прошел через разные телекоммуникационные спутники в разных странах, а шифрование менялось бесконечное количество раз, прежде чем сигнал наконец достиг пункта назначения. Я же говорила вам, что будет множество уровней маскировки. Его паранойя почти так же велика, как его эго.
— Что ты сказала, когда он взял трубку? — Мой голос звучи грубо.
Когда Табби поворачивает голову и наши взгляды встречаются, я поражаюсь тому, насколько широко расширены ее зрачки. Это выглядит почти так, как будто она недавно принимала наркотики.
— Я попросила передать хозяину, что ад замерз.
Мы пристально смотрим друг на друга. Мгновение растягивается. Я чувствую, что нахожусь на грани понимания чего-то важного, чего-то, чего мне не хватало, что является ключом ко всей этой тайне, когда из компьютерных динамиков Чана доносится отчетливый электронный звон.
Поскольку мы смотрим прямо друг на друга, я отчетливо вижу, как вся кровь быстро отливает от лица Табби, делая его белым как камень.
— Это он, — шепчет она.
Она в ужасе.
Действуя чисто инстинктивно, я подхожу к ней, опускаюсь на колени рядом с ее креслом, беру ее за руку и сжимаю.
Табита сжимает ее в ответ, сильно.
— Ответь, — говорит О'Доул.
Чан нажимает одну клавишу на клавиатуре, и звонки прекращаются. Наступает мертвая тишина.
Табби еле слышно здоровается.
Ужасную тишину нарушает звук тихого выдоха, а затем единственное слово, произнесенное шепотом, как молитва.
— Табита.
Руки Табби покрываются гусиной кожей. Ее глаза закрываются. Она перестает дышать.
Я смотрю на всё это с бессильной яростью, не понимая, что, черт возьми, происходит, но желая, чтобы это прекратилось.
Табби сидит совершенно неподвижно. Воздух потрескивает от электричества.
— Ты заставила меня ждать, — говорит Сёрен, — очень долго.
Его голос похож на колыбельную, мягкий и ласкающий, призванный успокаивать. В нем слышен слабый и неопределимый акцент. Не британский, но что-то столь же изысканное. Аристократичное. Почему-то это напоминает мне зимний снегопад, когда воздух резкий и холодный, а всё вокруг покрыто белоснежной пылью.
Снег. Красивый, застывший и смертельно опасный, если пробыть на улице слишком долго.
— Но откуда мне знать, что это действительно ты? — размышляет он. Тихое постукивание, словно пальцы барабанят по твердой поверхности. — Что могло бы убедить меня?
Лицо Табби меняется. Вспышка эмоций на мгновение искажает его, как будто ужасное воспоминание подняло голову.
«У меня в голове есть маленькая черная коробочка. Внутри коробочки — монстры».
Она говорит: — Нож всё еще у меня, если хочешь, я сфотографирую его и отправлю тебе. Я сделаю крупный план засохшей крови.
Ее тон ровный и жесткий, с нотками ярости. Внезапно я понимаю, что раньше был неправ. Табби не испугалась. Не страх заставил ее лицо побелеть, а тело напрячься.
Это была ненависть.
А теперь к прочим странностям добавился окровавленный нож. Прямо как у Шекспира.