Джей Джессинжер – Порочная красавица (страница 23)

Он заметил конкретную марку моих лекарств. Еще одна сенсация, хотя и не такая масштабная, как первая. Я беру себя в руки и пытаюсь дышать ровно, чтоб не сорваться с места; в этих туфлях я далеко не убегу.

Кроме того, я его не боюсь. Должна была бы — Паркер только что сказал мне, что он убийца, — но его меланхоличное поведение наводит на мысль, что, что бы ни случилось, он действительно сожалеет об этом.

Кроме того, на столе, на расстоянии вытянутой руки, лежит набор мясницких ножей. Если он решит, что совершил ужасную ошибку, признавшись в убийстве, и единственный способ исправить это — ударить меня по голове сковородой, изрубить на куски и спрятать мой расчлененный труп в морозилке, он получит полный живот стали еще до того, как сделает хоть шаг.

— Это разжижитель крови.

Паркер всё помешивает, не отрывая взгляда от сковороды.

— Для чего?

На мгновение я замираю, ненавидя это молчаливое перетягивание каната, ненавидя то, насколько уязвимой и беспомощной я себя чувствую, зная, что мой смертельный враг теперь в курсе моей самой большой слабости. Однако я понимаю, что не получу от него ничего, кроме того, что он хочет, а в данный момент ему нужна дополнительная информация о моем лекарстве.

Так что теперь око за око. Я ненавижу эту игру. Какого черта я вообще ее предложила?

А, да: я же поклялась похоронить его. Не стоит ожидать, что я не получу пару царапин и синяков, пока буду копать могилу.

Сквозь стиснутые зубы я признаюсь: — У меня слабое сердце.

Паркер перестает помешивать и смотрит на меня.

— Женщина, которую журнал Time назвал «Бессердечным чудом», принимает лекарства от слабого сердца? Это, наверное, самая ироничная вещь, которую я когда-либо слышал.

Внутри меня поднимается гнев, обжигающий, как пламя. Этот ублюдок вызывает меня на дуэль? Я чувствую, как с моим лицом происходит что-то странное. Мой желудок скручивается, как крендель. С безжалостной холодностью я говорю: — Может, я и бессердечное чудо, но, по крайней мере, я никого не убила.

Пока.

Какое-то время Паркер молча смотрит на меня, а затем переключает свое внимание на весело шипящий чеснок.

— Полагаю, я это заслужил.

Он обхватывает рукой затылок и закрывает глаза, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не протянуть к нему руку и не извиниться. Что совсем на меня не похоже.

Поэтому я решаю смириться.

Если я собираюсь убедить этого сукина сына, что у меня действительно есть сердце, мне придется начать вести себя соответственно.

Я перевожу дыхание, принимаю игривый вид и изо всех сил пытаюсь изобразить раскаяние.

— Прости. Это было грубо.

Он замирает, глядя на меня.

— Я… очень немногие знают о моем заболевании сердца. Три человека, если быть точной. Я ненавижу… Мне не нравится признавать свою слабость. Это унизительно. И то, что ты сказал раньше… ну, это просто невозможно для такого человека, как ты. Это не вяжется с тем, что я знаю о твоем характере. Полагаю, я просто в шоке.

Я отвожу взгляд, притворяясь смущенной и взволнованной, хотя на самом деле мне не хватает бутылочки Listerine, чтобы смыть с языка вкус всей этой отвратительной правды.

Паркер медленно тянется к ручке подачи газа в горелку. Он выключает ее, складывает руки на груди и опускает голову, уставившись в никуда.

— Это было много лет назад. Можно сказать целую жизнь.

Я не осмеливаюсь ничего сказать. Просто стою молча, затаив дыхание и ожидая продолжения. Жду, когда беспомощная маленькая мушка начнет извиваться и биться крыльями и еще глубже запутается в моей паутине.

— Она была единственным человеком, которого я когда-либо любил.

Это значит, что, вопреки тому, что он твердил мне снова и снова, он никогда меня не любил. Горький комок желчи подступает к горлу.

— Что случилось?

Паркер качает головой, с трудом подбирая слова.

— Она застрелилась.

Разочарование захлестывает меня, как будто мне на голову вылили ведро холодной воды. Мне хочется кричать. Я хочу чем-нибудь швырнуться. Хочу бушевать, орать и схватить его руками за горло, потому что он размахивал таким дразнящим, разрушительным скелетом, а теперь оказывается, что он вообще никого не убивал.

— Но ты сказал: «Однажды я убил человека».

— Я не нажимал на курок, но это была моя вина. Если бы не я, она была бы все еще жива.

Я закрываю глаза, чувствуя себя побежденной. Этот придурок не убийца. Он просто мучается от чувства вины за то, что не смог остановить какую-то безмозглую девицу, которая хотела покончить с собой! Как, черт возьми, я могу разрушить его жизнь с помощью этого?

Я не хочу слышать никаких нелепых подробностей, поэтому говорю: — Это может показаться ужасно грубым, но ты не можешь приписывать себе самоубийство другого человека. Во-первых, она должна была быть очень подавленной или, по крайней мере, психически неуравновешенной, чтобы даже подумать о том, чтобы сделать что-то подобное. Это не твоя вина, что бы между вами ни произошло. Люди постоянно переживают ужасные расставания и не предпринимают ничего столь радикального.

Его улыбка, наверное, самое печальное, что я когда-либо видела.

— Очень мило с твоей стороны так говорить. Но это моя вина. Она не была в депрессии. Она не была неуравновешенной. Она была идеальна. Мы были идеальны. А потом я все испортил. То, что она сделала, произошло из-за того, что сделал я. Причина и следствие, вот так просто. Ее смерть на моей совести. И я должен жить с этим знанием всю оставшуюся жизнь.

«Она была идеальна. Мы были идеальны».

Меня сейчас вырвет.

Я не знаю, что Паркер видит на моем лице, но что бы это ни было, это заставляет его разжать руки и сократить небольшое расстояние между нами. Он тянется к моему лицу, но передумывает и опускает руку.

— Я никогда никому не рассказывал эту историю, — хрипло говорит он.

Ну, что ж, рада за меня. Разве я не особенная?

Я скромно смотрю на пуговицы спереди на его рубашке.

— И я никогда никому не рассказывала свою историю. Так что, думаю, мы квиты.

— Технически это неправда.

Я поднимаю на него глаза.

— Кроме меня, еще три человека знают о твоем заболевании сердца, верно?

Я криво улыбаюсь.

— Вообще-то, если хочешь знать всю правду, их четверо. Раньше я не считала своего врача.

— Хорошо. Но ты понимаешь, что это значит, не так ли?

Легкая нотка юмора в его голосе заставляет меня одновременно опасаться направления, в котором он движется, и испытывать облегчение от того, что мы, возможно, миновали всю эту эмоциональную чушь.

— Что?

— Ты должна сказать мне то, чего больше никто не знает. Только тогда мы будем в расчете. — Он протягивает руку и гладит меня по щеке. Его голос понижается. — Пусть это будет что-то хорошее.

Мои брови приподнимаются.

— Лучше, чем состояние моего сердца? Как вы думаете, сколько у меня секретов, мистер Максвелл?

Впервые с тех пор, как мы вошли на кухню, его улыбка становится искренней.

— Я бы предположил, что вам нужен шкаф размером с самолетный ангар, чтобы спрятать все ваши скелеты, мисс Прайс.

Я ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь в ответ.

— Это очень полезный талант — быть таким очаровательным, когда ты кого-то оскорбляешь. Мне обязательно нужно добавить это в свой арсенал.

Теперь он смеется. От этого звука у меня по рукам бегут мурашки. Паркер берет мое лицо обеими руками. Его голос понижается.

— Я думаю, твой арсенал и так достаточно богат.

— Ты опять начинаешь свои очаровательные оскорбления. Что мне с тобой делать?

Глаза Паркера горят. Его лицо близко к моему. Я борюсь с желанием прижать руки к его широкой груди, но вместо этого оставляю их свободно висеть по бокам.