Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 25)

Ее забрали в отделение реанимации и интенсивной терапии. Зачастую передачей пациента занимается ординатор или интерн, но, будучи хирургом, который провел операцию, я хотел сделать это сам. В конце концов, именно здесь с ней смогут увидеться ее родители.

Реанимация – особое отделение больницы. Я не могу ворваться туда и начать отдавать приказы, хотя некоторые хирурги до сих пор себе такое позволяют. Я передал свою пациентку и ее медкарту, описал ход операции, а также объяснил, каких дальнейших действий жду от специалистов. В том числе требуется поддержание пульса и кровяного давления на определенном уровне, а также искусственная кома. Правда, это могут быть лишь пожелания, так как организм человека не всегда реагирует точно, как хочется врачу, – даже если он находится под общей анестезией или в искусственной коме, – так что присматривающий за ним медперсонал при необходимости сам принимает решение. Например, возникшая проблема с легкими или чем-то еще может вынудить сменить тактику. Все специалисты должны работать сообща. Так или иначе, мы все преследуем одну и ту же цель.

В данном случае я рекомендовал, в каких пределах следует поддерживать кровяное давление, а также указал на очевидную необходимость отслеживать внутричерепное давление. Чтобы облегчить пациентке восстановление после операции, ей необходимо в полной мере получать седативные препараты, поэтому девочку ввели в состояние искусственной комы[58]. Я предложил попробовать привести ее в сознание в течение следующих двенадцати – двадцати четырех часов, когда они сочтут, что для этого будут подходящие условия. В том случае, добавил я, если она продержится ночь.

Сухо изложив все вышеперечисленное своим коллегам, я должен был подобрать немного другие слова, чтобы помочь родителям маленькой девочки понять, что случилось, а также, что более важно, что еще могло произойти.

Когда девочка потеряла сознание, мама была дома. Она приехала с дочерью на скорой, а отец присоединился к ним позже в приемном покое. С того самого момента они наверняка не переставали терзаться и спрашивать себя: «Почему?» Когда родители задали этот же вопрос мне, для меня он принес чуть ли не облегчение, так как ответом был простой медицинский факт. Я объяснил, что кровь поступала через АВМ прямиком в хрупкие сосуды в центре мозга, что привело к их разрыву и образованию тромба. Я объяснил, что мы откачали избыток жидкости и теперь отслеживаем состояние их ребенка.

Но все-таки я должен был быть с ними честен по поводу текущего положения дел:

– Опасность для вашей дочери пока еще не миновала. Все решится в следующие несколько часов.

– Что вы хотите сказать?

Очевидно, девочка поступила к нам в весьма плачевном состоянии, о чем они знали. Будь я с ними полностью откровенен, я бы сказал, что ее шансы выжить в лучшем случае составляют пятьдесят на пятьдесят. Так как сосудистая мальформация никуда не делась, ситуация могла очень быстро выйти из-под контроля. Помимо того что на состоянии девочки могло отразиться уже оказанное на ее мозг давление, существовала опасность повторного кровоизлияния, что стало бы настоящей катастрофой.

Родителям, однако, подобные формулировки слышать ни к чему. Они заслуживают более тщательно подобранных, более человечных слов.

– Я хочу сказать, что очень сильно обеспокоен по поводу нее. Если кто-то из ваших родных тоже хочет приехать, я рекомендую позвонить им сегодня ночью.

– Хотите сказать, что она умрет?

– Я не могу предвидеть того, что случится. Она может умереть. Девочка в очень плохом состоянии. На данный момент мы сделали все, что могли. Теперь дело за ней.

Чтобы отойти после тяжелого рабочего дня, требуется какое-то время, и сорокаминутная поездка домой приходится как нельзя кстати. Моя захламленная машина служит мне камерой декомпрессии. К тому времени, как я переступаю порог дома, я практически готов вернуться к роли отца и мужа. Тем не менее моя жена первым делом никогда не спрашивает: «Как прошел твой день?» Она знает, что первые десять минут этого вопроса на всякий случай лучше избегать…

Разумеется, пока я ужинаю, смотрю телевизор, играю с детьми и провожу время с супругой, время от времени у меня в голове всплывают яркие воспоминания о поступившей к нам девочке. У меня нет никаких сомнений, что мы сделали все возможное. Проблема не в этом. Я думаю о том, чем это для нее закончится. Точного исхода я предугадать никак не могу. Смысла терзать себя уж явно нет. Тем более теперь я совершенно ничем ей помочь не могу. Разумеется, если что-то случится, я хочу, чтобы мои коллеги первому мне позвонили. К счастью, звонка так и не раздалось.

По дороге в Оксфорд на следующее утро я начал планировать предстоящий день. Из всех пациентов, с которыми мне предстояло увидеться, один в тот момент интересовал меня больше всего. То, что мне ничего не сообщили, еще ни о чем не говорило – узнать, как обстоят дела, мне предстояло уже на месте.

Во время пересменки, которая происходит каждое утро, меня быстро ввели в курс дела. Полную информацию я мог получить, лишь когда увижу девочку своими глазами. В фильмах обход палат врачами сильно приукрашивают. На деле он может происходить весьма хаотично – ординаторы одновременно узнают о произошедших изменениях, прислушиваются, что мы говорим пациентам, и обдумывают ответы на потенциальные заковыристые вопросы. Консультантам эти обходы крайне важны, так как нам следует принимать непосредственное участие в лечении наших пациентов, а встречи с ними лицом к лицу – лучший способ это обеспечить.

Еще до того, как я подошел к кровати нашей четырехлетней пациентки, я уже знал, что она еще не проснулась. И все же, как я сказал обеспокоенным родителям и остальной подъехавшей родне, то, что она пережила ночь, было хорошим знаком. Далее мы планировали подождать еще двенадцать часов, после чего ускорить процесс ее пробуждения.

Отличной новостью для меня стало то, что оба ее зрачка теперь реагировали на свет. Баланс мозговых функций восстановился. Это было не совсем то воскрешение Лазаря, на которое рассчитывали родители девочки, но я приложил все усилия, чтобы их успокоить.

– Нам следует радоваться маленьким победам, – сказал я. – То, что она пережила ночь, было огромным достижением.

В течение дня я возвращался еще два раза. Я хотел увидеть собственными глазами, если что-то случится. Тот факт, что больше ничего я сделать не мог, никак не отразился на признательности ее родителей за то, что я был рядом. Такова человеческая природа. Раз уж на то пошло, медсестры проверяли ее состояние и корректировали дозировку лекарств каждые полчаса. Тем не менее видеть они хотели только меня. Это огромная ответственность, но я не прочь брать на себя эту роль. Родители тоже мои пациенты.

Перед уходом я решил заглянуть к девочке еще раз. По-прежнему без изменений.

– Думаю, вы можете смело отправиться домой поспать, – предложил я отцу. – Теперь ей лишь осталось очнуться. Не думаю, что в ближайшее время что-то изменится.

Приехав на следующее утро, я узнал, что за ночь ничего не произошло, так что мое предсказание оказалось верным. Между тем я начал переживать из-за отсутствия видимого прогресса. Я поговорил с врачами реанимации и анестезиологом – мы решили еще больше снизить дозировку седативных препаратов. На следующий день все еще не было никаких изменений. Теперь я забеспокоился по-настоящему. Я назначил проведение новой томографии. Она показала нам куда более здоровую картину. Не было никаких явных причин для того, чтобы девочка продолжала оставаться без сознания.

Прошла неделя без каких-либо новостей. Было сделано еще два снимка: на обоих мозг выглядел отекшим и демонстрировал следы повреждения после первоначального кровоизлияния. Но при этом не произошло и никаких ухудшений, что было особенно важно. Как я уже упоминал ранее, родители не особо приспособлены справляться с подобными вещами.

– Что ж, на данный момент мы точно знаем, что состояние вашей дочери не ухудшилось.

Да, подобные слова редко когда вызывают бурную радость.

Минул восьмой день, и у меня было сильное беспокойство, что девятый день станет точно таким же. Я разговаривал с другим пациентом, как вдруг затрезвонил мой пейджер. Прочитав сообщение, я расплылся в улыбке. Наконец-то появились новости о моей маленькой пациентке в коме. Она не подскочила с кровати, пустившись плясать канкан. Она не стала читать наизусть греческий алфавит. Она не попросила принести ей пиццу с газировкой. Но девочка подняла руку – мы называем это локализацией – и пошевелилась, когда медсестра поправляла ей дыхательную трубку.

Если так посудить, что с того, что она пошевелила рукой? Тем не менее для ее родных и медсестер незначительное движение значило многое. Оно стало первой почти за полуторанедельный срок реакцией пациентки – их маленькой дочери, племянницы, внучки, – которая не была спровоцирована лекарствами или аппаратурой. Это была совершенно естественная реакция человека на дискомфорт. Малышка что-то почувствовала. Она приходила в себя.

Я радовался не меньше остальных. Все важные сигналы мозга начали оживать.

– Думаю, мы готовы ее выводить из комы, – сказал я. – Как считаете, сколько потребуется времени, чтобы полностью отменить седацию?