Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 22)

Под конец второго часа операции анестезиолог внезапно говорит:

– Это нехорошо.

Самит Дас – один из лучших анестезиологов в челюстно-лицевой хирургии. У него ужасный музыкальный вкус, но он действительно знает свое дело. Если его что-то беспокоит, то и нам всем следует волноваться.

Мы останавливаемся. Смотрим на Самита. Прислушиваемся к его аппаратуре. Кардиомонитор издает беспорядочный шум. Что-то пошло не так.

– Изменения уровня кислорода, – объявляет Самит. – Давление падает.

– В чем дело? – спрашиваю я, уже прекрасно зная ответ.

Мы капаем, а затем льем на голову ребенка воду, чтобы остановить всасывание воздуха.

– Воздушная эмболия.

Подтвердив мои опасения, анестезиолог подсоединяет к катетеру на теле ребенка шприц.

– Адреналин, – командует он, начиная вводить препарат пациенту в надежде получить реакцию.

Ничего. На самом деле хуже, чем ничего. Раздается высокая протяжная нота. Та, что звучит во всех фильмах и сериалах про врачей. Такой звук может значить только одно: остановка сердца.

– Проклятье! – восклицает Самит. – У нее остановка сердца.

Одновременно происходит несколько вещей. Прежде всего выключается музыка. Мне не нужно об этом просить. И уж точно я не собираюсь на это жаловаться. В любом случае мне ее не слышно. Наиболее вероятная причина остановки сердца – задетая нами вена. Дэвид возвращает на место кожу, в то время как я продолжаю поливать голову водой, чтобы не дать попасть воздуху внутрь. Мы делаем все стремительно, хотя это и в сравнение не идет с тем, чем занят анестезиолог.

Его задача, если описать вкратце, – следить за сердцебиением пациента и поддерживать его на должном уровне. Обычно анестезиологу не приходится заниматься этим вручную. Самит опускает руки под маленькую простыню, покрывающую тело ребенка, и сцепляет пальцы за спиной девочки, разместив большие пальцы на ее груди для непрямого массажа сердца. Он начинает сдавливать ее грудь и считать. Сдавливать и считать. Если приложить слишком большое усилие, то грудная клетка может сломаться, повредив легкие или сердце. Если сдавливать слишком слабо, пульс не появится.

Каждый знает, что ему нужно делать. Мы обсуждали наши действия на случай подобной ситуации перед операцией. Правда, говорить и делать – не одно и то же. Мы молча и хладнокровно выполняем свою задачу. Мы – само воплощение спокойствия. По крайней мере, снаружи. У нас одна-единственная цель: вернуть девочку к жизни.

Я со своей стороны сделал все, что было в моих силах. Мы с Дэвидом смотрим, как в четверти метра от нас трудится Самит. Тридцать секунд. Напряжение нарастает.

– Хорошо, – вскоре произносит Самит. – Давайте остановимся и посмотрим, что у нас.

Он прерывается, не убирая рук от груди ребенка. В зловещей тишине все взгляды устремлены на монитор. Я что-то слышу. Я слышу отрывистый звуковой сигнал. Совсем слабый. А затем еще один. И еще.

Я смотрю на анестезиолога. С него рекой течет пот. Самит проверяет свою аппаратуру. Он убирает руки из-под простыни. Наконец Самит оборачивается ко мне:

– Конец паники. Давайте попробуем больше так не делать, ладно?

Я уже говорил, что хорошая медсестра заправляет операционной. Хирург контролирует проведение самой операции, но лишь в известных пределах. Анестезиолог же следит за общим состоянием пациента. Я решаю, что нам делать, в то время как анестезиолог решает, чего нам не делать.

После остановки сердца у пациента всегда проводят небольшой анализ случившегося. Анестезиолог совершает различные манипуляции, чтобы вернуть в норму пульс и давление. При малейших сомнениях он вправе остановить операцию. Думаю, менее опытный анестезиолог в данном случае именно так бы и поступил. Он бы запаниковал.

Наш же не стал так делать. Самит нас знает. Он в курсе, что мы предвидели вероятность воздушной эмболии, и был к этому готов. Худшее случилось, и мы справились с проблемой совместными усилиями. Убедившись, что состояние ребенка стабилизировалось, он не видел никаких причин не продолжать операцию. Что мы и сделали – без каких-либо новых проблем.

Я говорю «мы», потому что в операционной, помимо меня, присутствует еще один консультант, Дэвид Джонсон, который собирается перенять у меня эстафету. Моя задача – помочь удалить костную ткань с задней части головы, эти «островки» кости, вплоть до места, где череп соединяется с позвоночником. Обнажив мозг сзади, мы можем избавить череп от повышенного давления.

От меня требуется убрать аномальные костные структуры и защитить мозг, в то время как большей частью операции руководят мои опытные коллеги из отделения пластической хирургии, такие как Дэвид. Они делают надрез на коже и отгибают ее от черепа, планируют, как будет выглядеть новый череп, а затем закрывают его обратно. Только в данном случае мы не возвращаем кости черепа назад. Я уже выбросил все оставшиеся от кости «пальцы». Остался открытый участок головы размером с мою ладонь, что для полуторамесячного младенца весьма значительно, и Дэвид только что закончил пришивать на место кожу. Фактически сзади головы совсем не осталось костей. Нам нужно было освободить место для растущего мозга. Благодаря этой процедуре следующая операция потребуется лишь через год.

Довольно сложно представить, как столь большая часть мозга может быть не защищена костями черепа. Как теперь вообще лежать?

Вы же наверняка бы обратили внимание, что ваш затылок совсем мягкий? К счастью, маленькие дети этого словно не замечают.

Полагаю, весь их череп настолько пластичен, что они попросту не понимают, где заканчивается кость и остается только кожа. Когда видишь, как они ложатся на спину, замирает сердце, однако младенцы и бровью не ведут. Это просто удивительно.

Подобные операции подразумевают тесное сотрудничество с пластическим хирургом. За годы своей работы я познакомился со многими профессионалами. Все они невероятно талантливы, и ими движет желание помочь. Пластические хирурги занимаются не просто косметическими улучшениями, хотя, разумеется, и выполняют операции по подтяжке лица, проводят абдоминопластику[55] и ставят грудные импланты. Они здесь, чтобы подарить пациентам шанс на нормальную жизнь. Чтобы помочь им пройти «магазинный тест».

За следующие пять лет мы прооперировали девочку еще семь раз, и каждая из этих операций была призвана приблизить нас к поставленной цели. Каждая была необходимой.

Нам пришлось беспокоиться не только о черепе, скрытом под волосами. У детей с синдромом Крузона также очень маленькие лица – их лицевые кости чрезвычайно ограничены в своем развитии. Без хирургического вмешательства глазницы ребенка остались бы недоразвитыми на всю жизнь. Так и было, пока девочке не исполнилось два года и мы не провели операцию на передней части ее головы.

Под звуки Black Sabbath[56] я срезаю лобную кость и верхнюю часть глазниц, словно это маленькие очки. Дэвид затем переделывает их в «очки» побольше, и мы, по сути, подвигаем измененную кость вперед. Это невероятно захватывающий процесс. Пластический хирург руководит всеми моими действиями, показывая, где и как нужно сделать разрезы, чтобы собрать воедино новый череп. Я выступаю лишь в роли высокооплачиваемого «плотника».

Результат выглядит немного неестественно, но это лишь пока остальное лицо не подстроится к внесенным изменениям. Кроме того, между фрагментами кости образовались зазоры, которые мы утрамбовали спиленными осколками, после чего вернули на место кожу.

Человеческое тело – удивительная вещь, и вскоре эти зазоры будут заполнены полностью сформировавшейся костной тканью. Способность организма к регенерации определенно облегчает нашу работу.

При лечении детей, у которых заболевание обусловлено генетическими факторами, – в случаях синдромального краниосиностоза[57] – эти зазоры беспокоят нас меньше всего. Более того, мы молимся, чтобы они не оказались заполнены слишком быстро. Причина проблемы у таких пациентов изначально как раз и заключается в ускоренном формировании костной ткани.

С девочкой мы первым делом занялись верхней частью ее лица. Теоретически можно сделать все сразу, но это пустая трата времени. Пока пациентка не вырастет и ее лицо окончательно не сформируется, придется повторять процедуру снова и снова. Лишь к девяти-десяти годам можно получить представление, как она будет выглядеть, когда повзрослеет. И только тогда можно говорить о закреплении результата, а ведь порой рост лицевых костей заканчивается лишь в начале третьего десятка.

Весь этот процесс – тяжелое испытание для родителей. Речь идет о шести-восьми операциях, растянутых на годы. В промежутках между ними внешний вид ребенка постепенно меняется. Причем каждая операция не то чтобы явно его улучшала. Когда мы подвинули вперед «очки» на лице ребенка, оно выглядело не совсем естественно. Мы сделали это не для того, чтобы улучшить внешний вид девочки в тот день или даже в тот год. Мы создали базу для дальнейшего развития лица. Ребенку предстояло до него дорасти в буквальном смысле.

Знание, которым обладают родители, является их преимуществом. Как говорится, предупрежден – значит вооружен. Представьте себе папу и маму, которым звонят на работу и говорят, что их ребенка сбила машина и он в реанимации. Ничего не предвещало беды, у них не было возможности осознать случившееся, подготовиться. Для них это как обухом по голове.