Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 19)

Может показаться, что сверять имя пациента – пустая трата времени, но ошибки случались.

Не со мной, слава богу, между тем бывало, что людям отрезали не ту ногу из-за повернутого неправильной стороной снимка, а иногда из-за путаницы с похожими фамилиями под скальпель попадал не тот пациент. Такое случается. Гораздо реже, если все по нескольку раз проверять.

Мы проводим обработку операционного поля, наносим антисептик и антибиотики. Наконец мы готовы приступить к операции. Я включаю динамики, и в них начинает играть музыка. Мысленно настраиваясь на операцию, я иду мыть руки.

Моя задача – удалить жидкость, сдавливающую спинной мозг пациента. Мы все в курсе дела и готовы к процедуре. Мальчик лежит на животе. По центру спины я делаю вертикальный разрез: по обе стороны от его крошечного позвоночника я рассекаю кожу и мышцы. Я дохожу до кости, и остается только расчистить место для работы. Затем медсестра подает мне дрель, необходимую для вскрытия позвоночника.

Мне нужно просверлить отверстия таким образом, чтобы потом можно было приподнять заднюю стенку позвоночника достаточно большой длины – своеобразный браслет из отдельных позвонков. Сделанные мной разрезы примерно десять сантиметров в длину. Кажется, цифра небольшая, однако для четырехлетнего ребенка такое хирургическое вмешательство весьма серьезное. Пару лишних миллиметров вправо или влево, и я могу повредить позвоночные суставы. Если я зайду слишком глубоко, последствия станут еще серьезнее.

Так как я разрезаю позвоночник сбоку, сухожилия удерживают все вместе. Это кропотливая процедура, зато, когда все получается, она приносит огромное удовлетворение – немного напоминает чистку апельсина в один заход.

Спинной мозг расположен в позвоночном столбе. Он полностью окружен жидкостью (ликвором) и жиром, выступающими в роли амортизаторов. Благодаря им спинной мозг при движении не бьется о позвоночник. Таким же образом обеспечивается и амортизация мозга в черепной коробке. В случае внезапного увеличения скопившейся жидкости между спинным мозгом и позвоночником, вызванного кистой, спинной мозг прижимается еще сильнее. «Мешок» с ликвором все продолжает расти, и в итоге происходит так называемая декомпенсация[49]. Спинной мозг оказывается сдавленным настолько, что перестает получать достаточное количество крови, и различные функции организма отказывают.

Что-то похожее можно наблюдать в токийском метро. Когда кажется, что в вагон уже больше никто не поместится, приходит работник в белых перчатках и запихивает внутрь еще парочку пассажиров. Места нет. Все сдавлены, как сельди в бочке. Тяжело дышать. Про чувство собственного достоинства можно уже позабыть. И все равно они умудряются впихнуть еще больше людей.

Киста, которую я ищу, по толщине раза в два меньше моего мизинца. Я приподнимаю заднюю стенку позвоночника, и передо мной предстает фиброзный мешок – твердая оболочка, окружающая спинной мозг. При помощи микроскопа, увеличивающего крошечное операционное поле, мы вскрываем этот мешок и накладываем временные швы, чтобы он оставался открытым. Победа. Я вижу кисту как на ладони, и она наполнена прозрачной жидкостью. Теперь нужно вскрыть кисту и удалить ликвор, а также «продырявить» ее – сделать в стенке новообразования как можно больше микроотверстий, чтобы оно больше не наполнялось.

Мы могли бы сделать один-единственный прокол, откачать из кисты жидкость, все зашить и ждать, пока у мальчика в следующие дни не начнут восстанавливаться функции тела. Это, впрочем, могло бы привести к осложнениям в будущем. К появлению кисты что-то привело, и какой бы ни была причина, из-за нее она и дальше бы наполнялась жидкостью. Спустя полгода мальчик снова бы оказался у нас с теми же самыми жалобами.

Вот почему недостаточно сделать только одно отверстие. Их нужно несколько – полдюжины, если удастся. У нашего организма есть надоедливая привычка заживлять любые повреждения, что обычно нам на руку, но в данном случае доставляет крайние неудобства. Если сделать два отверстия в кисте, одно заживет через шесть месяцев, а второе – через год. Если же сделать шесть, то должно сильно не повезти, чтобы они зажили все.

Закончив тыкать иглой, я зашиваю твердую оболочку, возвращаю на место срезанный «браслет» и закрепляю его. Он должен встать в точности как был, чтобы не нарушить биомеханику позвоночника. Если поставить его неровно, то мальчик может вырасти с искривлением позвоночника или другими проблемами.

Уходит примерно час на то, чтобы собрать пазл воедино и закрыть позвоночник. Наконец все вернулось на свои места. Удостоверившись, что закончены необходимые процедуры, я объявляю операцию завершенной. Операционная бригада может начать подготовку к тому, чем они должны были заниматься последние два часа. Мне же предстоит поговорить с родителями пациента, а потом ждать.

Я никогда не давал ложных надежд и никогда не сгущал краски. В этом плане я держусь где-то посередине. Я считаю, что пациент должен знать не меньше меня. Он должен понимать, каковы его шансы. Я предупредил маленького мальчика, что нам, возможно, удастся исправить его проблему, но все же гарантий, что это удастся, не было никаких. То же самое я сказал его отцу и матери.

Операция заняла примерно четыре часа. Решив, что пациенту ничего не угрожает, мы перевели его в послеоперационную палату. Мы начали во второй половине дня и закончили поздно вечером. В обычный день, когда у меня не запланировано операций, как это было сегодня, я успеваю к ужину домой. Если бы я поторопился, то, возможно, еще успел бы, пока еда полностью не остынет. Какой бы заманчивой, впрочем, ни была эта идея, я не мог уйти, не поговорив с родителями.

– Мы сделали все, что планировали, – сказал я.

– Вы все исправили?

Самый популярный вопрос.

– Мы избавились от кисты, но спинной мозг – крайне деликатная часть организма. Мы предотвратили дальнейший урон, но пока я не могу утверждать, увидим ли мы по факту какие-либо улучшения.

Постепенно мальчик начал приходить в себя. Я попросил его пошевелить ногами, но ничего не вышло. «Еще рано», – подумал я. Он так устал от всего перенесенного за день, что сразу же вернулся ко сну. Для одного дня достаточно. Попрощавшись с коллегами и родителями пациента, я отправился домой.

На следующее утро я, как обычно, проводил обход пациентов. У нас их было одиннадцать, и у каждого все весьма серьезно. Состояние каждого соответствовало тому, что я ожидал, даже у тех, кто лежал в реанимации. Двоих я разрешил выписать. Еще двоих подготовил к предстоящей в тот день операции. Когда же я добрался до пациента, которого мне втайне хотелось повидать больше всего, меня ждало сплошное разочарование.

Я пожелал доброго утра матери и отцу, а затем и самому пациенту. Очень важно включать их в любой разговор. Я поинтересовался, как прошла ночь, после чего обратился к медсестрам:

– Есть о чем сообщить? – спросил я.

Старшая медсестра ответила, что ничего серьезного не произошло:

– Температура, пульс, сон в норме. Рана не подтекала.

Мальчик не спал, и его появляющаяся между приступами боли улыбка вселяла надежду. Когда же я спросил:

– Не мог бы ты пошевелить своей ногой?

Он ответил:

– Нет.

– Точно? Уверен, что не можешь пошевелить большим пальцем на ноге?

Он посмотрел вниз на свою ступню и сосредоточился. Ничего не произошло.

Я слегка коснулся его ног, но мальчик ничего не почувствовал. Все было в точности как и перед операцией.

– Все в порядке, – сказал я не столько ему, сколько его родителям. – На это может понадобиться какое-то время.

На следующий день ничего не изменилось. Отец начал сходить с ума. Он хотел увидеть хоть какой-нибудь результат.

– Как я уже говорил, операция прошла хорошо, как и ожидалось. Что она даст, мы не знаем. В любом случае делать выводы пока еще рано.

– Рано? Сколько нам еще ждать?

– Столько, сколько понадобится.

Каждый день я заходил к нему в палату, и каждый день все повторялось.

– Можешь пошевелить пальцами на ногах?

– Нет.

– Уверен? Ни одним из них? Можешь пошевелить большим пальцем?

Глупо, но каждый раз, когда я кого-то об этом спрашиваю, я вспоминаю, как ту же самую фразу говорили в первой части «Убить Билла» Квентина Тарантино. Только в фильме данный вопрос сама себе задавала пациентка в исполнении Умы Турман.

Как бы то ни было, моему пациенту в больнице имени Джона Рэдклиффа не удавалось.

– Ничего. Попробуем завтра.

С каждым днем мама становилась все более спокойной и смирившейся. Папа же, напротив, все больше заводился. Ему были нужны ответы, ему были нужны результаты. «Когда он сможет бегать? Когда он сможет ездить на велосипеде? Когда он сможет пойти на бокс?» Во всяком случае, это он спрашивал. На самом же деле отец искал оправдания. Ему не давала покоя мысль, что он был виновен в случившемся с его сыном:

– Почему я не послушал его, когда он сказал, что у него болит животик? Почему я не заметил, когда изменилась его походка? Может, если бы я разбудил его часом раньше, мы бы на час раньше его привезли и вы бы успели хоть что-то спасти.

Было тяжело смотреть, как мужчина терзает себя, когда я не замечал у своего пациента каких-либо улучшений. Отец не был ни в чем виноват. Людям свойственно говорить своим детям, когда они жалуются на что-то, «пойти побегать», «сходить в туалет» или «лечь пораньше спать». Чаще всего это действительно помогает.