Джей Джаямохан – Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов (страница 17)
– Опущу эндоскоп, чтобы глянуть, что там у нас, и попробую ухватить кусочек опухоли для гистологов. Если потребуется вырезать, я вырежу. Если же можно ее оставить на месте, то так и сделаем.
Такой подход может показаться странным, но все, как обычно, упирается в соотношение риска операции и потенциальной пользы от нее. Какое-то изменение, выглядящее на снимках странных, на самом деле может находиться там годами. У этого ребенка случился судорожный приступ, вызванный патологическим изменением (этот термин мы используем, когда не уверены, с чем имеем дело), которое раздражало прилегающий к нему участок мозга. Данная проблема решается препаратами от эпилепсии. Сложно сказать наверняка – порой у живых пациентов все выглядит не так, как на картинках в учебнике.
Мы уже взяли образцы крови, чтобы сделать анализы на гормоны.
Некоторые опухоли выделяют гормоны, которые можно использовать для диагностики, и в таком случае биопсия не требуется.
Результаты анализов ничего не выявили, но все равно с этим образованием явно было что-то не так.
Выбрив небольшой участок волос, я просверлил отверстие не более сантиметра в диаметре. Нам нужно лишь, чтобы в него прошел эндоскоп.
Это еще один прибор, которого не было в молодости Питера, когда он учился нейрохирургии. Во всяком случае, уж точно не такого компактного и надежного. Эндоскоп представляет собой волоконно-оптическую камеру, установленную в жесткий зонд. В нем имеется канал, через который я могу просовывать инструменты, что позволяет мне работать посреди мозга, не вскрывая всю голову целиком.
Я медленно ввожу эндоскоп в отверстие, не отрывая взгляда от большого монитора над головой. По моей просьбе стоящий рядом со мной молодой ординатор вслух называет все, что видит:
– Проходим через череп, твердую мозговую оболочку, попадаем в мозг, входим в желудочек.
Я поворачиваю камеру.
– Что думаешь? – спрашиваю я. – Нужно ли нам снимать крышку и браться по полной?
Он изучает изображение на экране:
– Опухоль давит на боковую стенку.
– Хорошо. Твои предложения?
– Биопсия? Чтобы понять, злокачественная ли она?
– Что еще?
Ординатор делает паузу:
– Не знаю.
– Пациенту будет что-то угрожать, если опухоль доброкачественная и мы ее оставим?
– Нет, босс. Судя по всему, она уже некоторое время растет, не доставляя особых проблем. Возможно, пройдут годы, прежде чем появятся какие-то серьезные симптомы. Но нам нужно понять, что опухоль собой представляет, чтобы можно было планировать дальнейшие действия. Так что я не стал бы просто ее вырезать. Я бы определенно сделал биопсию.
Я ввожу через эндоскоп иглу и направляю ее прямиком в опухоль. Мне удается взять образец, и ординатор бежит с ним в лабораторию. Двадцать минут спустя раздается телефонный звонок. Мы выключаем Talking Heads[44], чтобы мне было слышно.
– Сначала хорошую или плохую новость?
– Плохую, – отвечаю я. – Сначала всегда плохую.
– Она злокачественная.
– Понятно, а какая хорошая?
– Судя по всему, это герминома[45].
Именно на это я и надеялся – на опухоль, которую можно лечить без операции. Причем с весьма благоприятным прогнозом. Я смотрю на своего ассистента, как бы спрашивая: «Что думаешь?» Он показывает большой палец. Правильный ответ.
Полагаю, ординатор немного разочарован, что не будет ассистировать мне во время вскрытия черепной коробки. Во всяком случае, я в его возрасте был бы. Но, даже несмотря на все еще крутящуюся у меня в голове мысль о том, чтобы вылечить как можно больше пациентов, я с радостью сворачиваю удочки и передаю пациента онкологам. На неделе и без того было достаточно высадок в Нормандии[46].
8
Пошевели большим пальцем
Как и у многих родителей, пробковая доска и стол в моем кабинете усеяны детскими рисунками. Время от времени я смотрю на какой-либо из них, пытаясь вспомнить, что он должен был значить. Ответ меняется в зависимости от моего настроения.
Не все эти художества были сделаны моими детьми. Мне подарили свои рисунки десятки ребят – всё мои пациенты, – и некоторым из них больше десяти лет. Немало рисунков представляют собой карикатуру на меня. От критического взгляда ребенка ничего не скрыть. Рисунки служат мне приятным напоминанием о тех чудесных людях, что бывали в моем кабинете. Не все из них приходят на ежегодное обследование. Не все из них до сих пор живы, однако для помощи каждому пациенту мы прикладывали максимум сил. Я получаю много открыток от родителей со словами: «Спасибо, что попытались». Не уверен, что, окажись на их месте, смог бы такое написать, но это очень многое для меня значит.
Каждый год, в районе второй недели декабря, я получаю открытку от одного особого человека. Он желает мне счастливого Рождества и благодарит за то, что я до последнего бился за жизнь его сына. Я получил уже четырнадцать таких открыток. Он никогда не забывает их отправлять. Воспоминания о нейрохирургическом отделении навсегда остаются в памяти родителей.
Дети любят дурачиться. Это им свойственно от природы. Они всячески пытаются привлечь внимание, и от родителей требуется иногда не идти у них на поводу.
Если ваш четырехлетний ребенок вдруг начнет спотыкаться при ходьбе, вы вряд ли первым делом подумаете, что у него какая-то серьезная проблема с позвоночником. Скорее вы рассмеетесь или пригрозите ему, чтобы он перестал баловаться и садился ужинать. Если на следующий день ребенок пожалуется на больной животик, вы можете спросить: «А когда ты последний раз какал? Пойдем-ка в туалет». Если затем он обмочит штанишки, хотя такого уже больше года не случалось, вы лишь порадуетесь, так как последние сутки у него не получалось сделать «пи-пи».
Если вы не проснетесь в шесть утра от его прыжков на вашей кровати, вы, возможно, будете только рады. Наверное, вы обнимете свою вторую половинку, в кои-то веки насладившись тем, что вас оставили наедине. Семь, восемь часов, а его все нет, и вы украдкой заходите к нему в комнату, ожидая застать все еще спящим. Только ребенок не спит, а лежит на полу с испуганными глазами.
Вы подбегаете и подхватываете его на руки:
– Что случилось, малыш? Почему ты на полу?
– Мои ноги, папочка. Они не ходят.
Маленького мальчика доставили в приемный покой больницы в Нортгемптоне после того, как на протяжении четырех дней у него наблюдались все более серьезные проблемы с ходьбой, боли в животе и недержание мочи. Он также совершенно не мог стоять на ногах. Врачи быстро поняли, что дело в позвоночнике – а значит, врачам больницы имени Джона Рэдклиффа предстоит поработать. Дежуривший тогда ординатор Тим получил сообщение и выслушал по телефону подробности.
– Я позвоню начальнику, – сказал он. – Доставьте его к нам как можно скорее.
Тогда я оперировал два дня в неделю. Это был не один из операционных дней, так что любые намеченные дела могли подождать. Тим описал ситуацию.
– В чем, как ты думаешь, дело? – спросил я у Тима. У меня уже были свои соображения на этот счет, но ординаторам, чтобы стать консультантами, необходимо научиться самим высказывать предположения.
– Либо опухоль, либо кровотечение в позвоночном столбе, – ответил Тим.
– Что-нибудь еще?
– Возможно, острый РС? Симптомы некоторых заболеваний вроде рассеянного склероза могут быть такими же, как и у опухоли.
– Да, такое возможно, но маловероятно. Скорее всего, дело в одной из первых двух названных тобой причин.
Пришли результаты МРТ, подтвердившие проблему со спинным мозгом. У мальчика образовалась арахноидальная киста[47]. Сама по себе она доброкачественная, но при этом может привести к нарушению передачи нервных сигналов в спинном мозге. Опухоль росла, вероятно, уже не один месяц, может, дольше, почти никак себя не проявляя. Лишь в последние несколько дней случился переломный момент, и она настолько увеличилась в размере, что начала сдавливать спинной мозг. Новообразование было необходимо убрать. И как можно скорее.
Под нейрохирургию в больнице отданы три операционные. Иногда – а на самом деле часто – нам не хватает еще одной. В тот момент все были заняты проведением важных операций. Мне не хотелось рушить планы своих коллег, но дело было неотложное. Я обзвонил все три:
– Восьмая операционная: когда вы закончите?
– Только начали – еще три часа.
Одиннадцатая операционная:
– Не меньше четырех часов.
Двенадцатая операционная:
– Минут шестьдесят.
– Отлично, – обратился я к хирургу из последней операционной. – У меня неотложный случай компрессии[48] спинного мозга. Необходима срочная операция. Уступите мне?
В хирургии бывает два типа коллег. Одни начинают выражать недовольство и делают все возможное, лишь бы не отдать отведенное им время другому хирургу, у которого неотложный случай. Другие отвечают: «Если нужно, значит, нужно». К счастью, этот консультант попадал во вторую категорию.
Мы прошлись по перечню контрольных вопросов от ВОЗ перед операцией:
– Мы готовимся провести декомпрессию спинного мозга. Через тридцать минут доставят пациента.
Анестезиолог-консультант занялся подготовкой к операции. Все уже собрались в операционной, так что у меня было на один повод для беспокойства меньше. Теперь я мог сосредоточиться на самом пациенте.
Киста была расположена между лопатками – это объясняло, почему он по-прежнему мог двигать руками. Все, что ниже, было либо уже парализовано, либо на пути к этому. Причем не только ноги: опухоль блокировала нервные сигналы к кишечнику, мочевому пузырю и всему, что располагалось ниже нее.