Джей Арс – Да здравствует, король! (страница 2)
Позже, в казённой гостинице у станции, он разложил дела на продавленном матрасе. Шершавый свет лампы оттенял типографскую пыль. Молчанов записывал фразы Зинаева, стараясь отделить безумие от ключей. «Он не различает тело и форму». «Послание будет адресовано вам». Почему именно ему? Что в нём могло привлечь маньяка?
За окном всё так же падал снег. Он включил радио – голос диктора вещал о росте преступности, нехватке медикаментов, о том, что завтра снова похолодает. Всё было буднично. Всё – как обычно. И только под кожей, где-то в затылке, сидела дрожь: ощущение, что кто-то вглядывается в него через стекло. Без глаз, без лица – просто внимание.
Телефон в номере зазвонил, несмотря на глубокую ночь.
– Молчанов, – сказал он.
Тишина. Потом – хриплый, будто скрипом по проводу, голос:
– Следующий будет прекраснее. Он будет дышать даже после смерти.
Трубка повисла в безмолвии.
Молчанов сидел, не двигаясь. Потом медленно положил трубку, открыл блокнот и аккуратно записал: «Звонок. Голос мужской. Хриплый. Слова: “следующий будет прекраснее. Он будет дышать даже после смерти”».
Теперь он знал точно: спектакль начался. И его место – в первом ряду.
Ночь. Заброшенное хозяйство вблизи Ярославского тракта. Коровники без стёкол, крыши, прогнувшиеся под тяжестью времени. Между бетонными руинами – движение. Фигура, укутанная в мешковатую армию ветхих пальто и штор, подобранных с помоек. На голове – меховая шапка, из которой торчат женские кудри, пришитые криво, но старательно.
Он называл себя Вива Лерой.
В темноте он возился с телом. Женщина. Молодая. Её кожа белела, как фарфор. Он гладил её лоб. Аккуратно, тыльной стороной пальцев.
– Ты будешь дышать. Не сердцем – формой. Ты станешь невестой животного духа. Я дам тебе голос, – шептал он не то ей, не то себе.
Он не верил в душу. Зато верил в структуру, в трансформацию. В то, что можно вылепить новую правду из отбраковки старой. Он подносил к её телу кроличьи уши, примерял, размышлял. Говорил с ней шёпотом – как с живой.
– Люди боятся меня, потому что я свободен. Я не прячу уродство – я его показываю. Я его обожествляю.
Он писал в дневнике на обрывках газет. Каллиграфическим почерком, с завитушками, будто из переписки времён Николая I: «Я почувствовал, как следователь вошёл в мою орбиту. Я чувствую его спину, его глаза, его мораль. Он не туп. Он чист. Это... вдохновляет. Может быть, он достоин увидеть Завершённую».
Вива Лерой прошёлся вдоль стены, на которой были развешены фрагменты: лопатка животного с женским кулоном, часть позвоночника, оплетённая косами. В центре – фотография из журнала мод, только лицо он заменил портретом из морга.
Он не смеялся. Смех был для людей. Он дышал глубоко, с наслаждением, как художник перед первым мазком. Потом включил проигрыватель: из динамика потекла ария из «Орфея и Эвридики».
Поднял голову.
– Скоро, – сказал он в темноту. – Скоро я покажу тебе её дыхание, Ярослав.
Он знал, что тот слушает. Пусть пока через тела, через улику, через дрожь в телефоне – но слушает.
Значит, спектакль продолжается. Пусть сцена ещё не готова. Но скоро, очень скоро – она задышит.
Его звали Леонид Ройзенштейн. Сын хирурга и преподавательницы сольфеджио. Городок, в котором он вырос, давно вымер по духу: там пили, там боялись, там забывали. Но Леонид не забыл.
В детстве он подолгу сидел в операционной, где отец резал мясо, спасал тела, скрупулёзно пришивал куски людей к самим себе. А по вечерам мать мучила клавиши пианино, играя Шумана с такой озлобленной точностью, будто от нот зависело её выживание. Леонид смотрел, слушал, впитывал: у плоти и звука есть ритм. Есть красота, если правильно расположить детали.
Он рос странным ребёнком. Не жестоким – внимательным. Разбирал куклы не из желания мучить, а чтобы понять. В одиннадцать появились «коллекции»: птичьи кости, лоскуты ткани, стеклянные глаза от манекенов. Сестра матери, библиотекарь, подарила ему старый атлас анатомии. Он выучил его наизусть.
– Леонид у нас чувствительный, – говорила мать. – Он не бьёт, он рассматривает.
В школе его боялись. Мальчик не был агрессивен, но взгляд его, подобно рентгену, проходил сквозь кости. Учителя не знали, что с ним делать. Он никогда не вступал в драки, не подначивал, не спорил. Лишь молчал и записывал. Делал зарисовки на полях: полулюди, полунасекомые. Животные с лицами святых.
В институт не поступил. Ни в медицинский, ни в художественный. Слишком умен, но – не туда. Слишком сдержан. Слишком «неуютен». Он исчез на два года – ушёл в коммуну под Казанью, где изучали «духовные мутации» и практиковали слияние телесного с мистическим. Вернулся другим. Говорил тихо, но смотрел прямо в душу. Участвовал в театральных постановках, где актёры снимали кожу животных и надевали её на себя, чтобы «вернуть природе долг». Он исчез, когда полиция прикрыла эти мероприятия.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.