Джей Арс – Да здравствует, король! (страница 1)
Джей Арс
Да здравствует, король!
Мороз стоял крепкий, как закон, который уже давно никто не соблюдал. Из-под неба, тусклого и глухого, как крышка гроба, медленно сыпался серый снег. Окружавший дачные участки под Пушкино лес казался вымершим, пока бригада милиции не обнаружила то, что искажается даже в памяти: тело молодой женщины, сшитое по живому с тушей мёртвой козы.
Следователь уголовного розыска Ярослав Молчанов опирался на капот служебной «Волги». Сигарета горела криво, пальцы не слушались – не от холода, от злости. Третья жертва за два месяца. Один почерк.
Убитая – дочь Максима Смольянинова, короля игорных залов и, по слухам, преступного мира. Девочка исчезла неделей раньше, прямо с дачного участка под охраной. Теперь – найденная, или, точнее, «сконструированная» под ёлками как страшная новогодняя открытка.
– Он называет себя Вива Лерой, – проговорил лейтенант Кудряшов, подойдя к Ярославу. – Прислал письмо. В конверте – вырезка из французского модного журнала и фото этой…
Он указал подбородком в сторону леса.
– Лерой, – повторил Молчанов. – По-французски «король». Вива – «живи»? Или «да здравствует»? Он явно играет. Любит публику.
Молчанов бросил окурок в снег и подошёл к телу. Девушка была пришита к туше бечёвкой, швы аккуратные, почти хирургические. Голова – запрокинута, лицо вымыто, будто он хотел сохранить его нетронутым. Животное умерло ещё до этого. Запах крови почти не ощущался. Только густой аромат формалина.
– Надо в психиатрическое. Архивы поднять. Может, кто-то уже сидел с манией смешения форм. Гибридизации, – пробормотал Ярослав.
Позднее в отделении, сидя за старым письменным столом с облупившимся лаком, он перебирал дела. Десятки томов. Выцветшая папка с грифом «ДСП» лежала рядом. Она хранила материалы по делу, закрытому в 1986 году. Обвиняемый – бывший доцент кафедры биологии, Пётр Зинаев. Признан невменяемым. Лежал в специализированной лечебнице под Костромой. Его статьи о «переопределении телесных границ» не печатались нигде, кроме ведомственного журнала. Подчёркнутый карандашом абзац гласил: «Совершенство – это союз чужеродного, если подчинить его красоте».
Молчанов поднял глаза. Царапнуло чувство, будто кто-то прошёл за его спиной. Он знал: чтобы поймать настоящего зверя, нужно взглянуть в глаза тем, кто уже жил по этим законам. А значит, ехать к Зинаеву.
Туда, где тела не кончаются смертью. Где смерть – только материал.
И, быть может, получить ответ на главный вопрос: почему Вива Лерой так хочет быть услышанным именно сейчас?
Поезд на Кострому шёл медленно, будто вспоминал путь. В купе было холодно, стекло в раме дрожало, словно дыша. Молчанов сидел у окна, не спеша пил чай из гранёного стакана в подстаканнике и смотрел, как леса и просёлки уносятся назад. У него было время подумать, а он не хотел.
Он помнил показания о Зинаеве. Доцент, увлечённый вопросами мутаций, биомеханики, физиологических аномалий. С кафедры его выгнали после того, как студент умер во время практики: тот якобы сам вскрыл себе живот, пытаясь «освободить себя от избыточного». Так значилось в материалах. Безумие не было доказано. Однако потом пошли и другие истории. Опыты на животных, странные лекции, письма в редакции. В итоге – судебно-психиатрическая экспертиза, изоляция, тишина.
В вагоне пахло углем, старым линолеумом и нервами. Молчанов закрыл глаза. В голове всплыло лицо девочки – дочери Смольянинова. Её пустые глаза, стянутые ниткой губы.
Убийца не просто убивал. Он составлял.
У станции их встречал местный опер – сержант с лицом, давно забывшим, что такое сон.
– Зинаев? Жив. Не разговаривает почти. Директор сказал – осмотрительный стал, книги читает, рисует.
Психиатрическая лечебница стояла в сосновом бору. Здание из красного кирпича, окна в прутьях, липкая тишина. Запах варёной гречки и лекарств внутри.
Ярослава провели в комнату с одним столом и двумя стульями. Стены бледные, изъедены временем. Ждать долго его не заставили: скрипнула дверь, и вошёл Зинаев.
Худой, лицо жёлтое, глаза – почти весёлые. На нём халат, поношенные тапки. В руках альбом.
Зинаев первым нарушил молчание.
– Следователь… Здравствуйте.
– Пётр Николаевич, – кивнул и Молчанов. – Хотел бы поговорить. Неофициально. Есть убийства. Особые. Возможно, вам будет… интересно.
Зинаев сел, открыл альбом. Ярослав бросил взгляд на графитовые зарисовки: тела, вплетённые друг в друга. Женские спины с крыльями летучих мышей. Мужские головы, из которых прорастают оленьи рога.
– Не убийства, – произнёс он. – Реконструкции. Он верит в возможность другой анатомии. Там, где природа была нерешительной, он берёт на себя инициативу.
– Кто – он? – спросил Молчанов.
Зинаев смотрел на него долго, без давления. Почти мягко. Наклонился вперёд:
– Когда вы спите, вы видите тело или форму? Вот и он – не различает.
– У него есть имя. Вива Лерой.
– Конечно. Театр, игра. Он стремится к публикации себя. Хочет быть увиденным. Вы должны позволить ему это.
– А если не позволим?
– Тогда он создаст произведение, которое нельзя будет не заметить.
Молчанов вышел с места преступления, как из церкви. Густая тишина прилипала к его пальто. Как и снег, который снова начал сыпать. Он понимал: это дело не про кровь. Оно – про выражение. Убийца не прятался, он строил сцену.
И когда сцена была подготовлена… осталось выбрать финал.
– Вы не боитесь смотреть в глаза мёртвым? – спросил Зинаев, поднимая взгляд от альбома.
Молчанов помолчал, раздумывая, стоит ли отвечать.
– Я боюсь не мёртвых. Я боюсь, когда живые делают с мёртвыми то, что видел я.
Зинаев кивнул, будто учитель, довольный формулировкой ученика.
– А ведь раньше, в прошлые века, таких как он звали художниками. Или святыми. Зависело от результата. А вы… вы ищете результат или преступление?
– Я ищу его. Пока он жив.
Зинаев снова открыл альбом. Тонкими, как у хирурга или пианиста, пальцами, перевернул страницу – на рисунок женщины, у которой вместо плеч росли раковины. Она улыбалась.
– Ему нравится симметрия. Но не природная. Ему по вкусу изъян, превращённый в стиль. Он находит несовершенное и подчёркивает его, как подчёркивают строку, которую хотят выучить наизусть.
Молчанов прищурился.
– Вы говорите о нём с уважением. Почему?
– Потому что он вас победит, если вы будете презирать его. Он не монстр. Он идея. Идея же не боится дубинок и судов.
– А вы его знаете? По-настоящему?
– Нет. Но я чувствую его. Он – как вирус, Ярослав. Не копирует, а внедряется. Меняет внутри. Он ищет форму, в которую можно перелить ужас и выдать это за искусство. Он использует тело как язык. А вы… вы хотите поймать по протоколу того, кто работает по вдохновению.
Молчанов подавил желание встать. Но голос стал холоднее:
– Вы хотите, чтобы он остался непойманным?
– Я хочу, чтобы вы выучили его музыку. Только тогда вы дойдёте до него.
– И что он сделает дальше? – спросил Молчанов. – Его последняя жертва была не просто девочкой. Это был манифест.
Зинаев откинулся на спинку. Его глаза заблестели – не от злости, от восторга.
– Он готовится. То, что вы видели, – этюды. Эскизы. Он ищет финальную форму. Главную симфонию. Когда она появится, вы не перепутаете. Это будет не просто тело. Это будет послание. И знаете, кому оно будет адресовано?
– Кому?
– Вам.
Молчанов встал. В комнате стало холоднее.
– Благодарю, Пётр Николаевич. Вы были… на удивление полезны.
– И вы, Ярослав Андреевич. Удивительно чисты. Я бы не стал вас убивать. Вас – я бы оставил.
Когда дверь за ним закрылась, Молчанов вдруг понял: он не может вспомнить, когда в последний раз ему кто-то говорил такое – без угрозы, без фальши, искренне.
Он вышел на воздух и впервые за всё дело почувствовал – он внутри чего-то большего, чем просто преступление.
Он внутри замысла.
***