Джессика Соренсен – Тлеющий уголек (ЛП) (страница 44)

— Бери, Эмбер, — просит она с широко открытыми глазами. — Пока не поздно.

Мои глаза закрываются, когда сердце допевает последнюю песню, мои вены пусты, а легкие сжимаются. Я позволяю себе уплыть в сон — или в смерть, когда ощущаю чужое присутствие в комнате и с трудом поднимаю веки.

Мрачный Жнец поджидает за мамой, его темные глаза скрываются под капюшоном. Он что-то шепчет ей на ухо, а затем отступает назад.

— Пора, — говорит она, протянув ко мне руку. — Пожалуйста, Эмми. Пора. Песчинки закончились и мои песочные часы пусты.

— Бери, Эмбер, — искушает Мрачный Жнец с раздражающей ухмылкой. — Возьми ее жизнь.

Я ощущаю грохот ее сердечного приступа с молчанием моего. Её кровь смешивается в моих жилах и наполняет легкие. Я задыхаюсь и в ужасе наблюдаю, как ее кожа сморщивается, и она становится в два раза старше.

— Мамочка, — я сбрасываю руку с ее груди, и она падает на пол. Я нависаю над ней, проверяя ее пульс. Она выглядит такой старой и немощной… такой… безжизненной.

Жнец наблюдает за мной из угла комнаты, прислонившись к стене, и выглядит довольным.

Я бросаю в него ботинком:

— Я ненавижу тебя! Ты разрушил мою чертову жизнь!

— Какого черта? — говорит кто-то позади меня.

Я оборачиваюсь, Йен стоит прямо за мной. Его глаза широко открыты и наполнены беспомощностью, когда он смотрит на нашу мать, лежащую мертвой на полу.

Смех Мрачного Жнеца эхом стучит в моей голове, проникая сквозь стены комнаты.

— Вызови чертову скорую! — ору я на Йена, и начинаю делать искусственное дыхание маме, нажимая на ее грудь, умоляя ее сердце биться вновь.

Он удивленно моргает и быстро достает телефон из кармана. Слезы льются из моих глаз, в то время как я нажимаю на её грудь и выдыхаю в нее воздух. Я продолжаю делать это, пока не приходят парамедики и не забирают ее. Но даже когда они катят ее на носилках, она продолжает дышать самостоятельно. И она все еще такая старая.

Они погрузили ее в машину и с мигалками рванули в больницу. Мы с Йеном садимся в его машину, и он дает мне свою куртку. Я надеваю ее и прикрываю кровь на своей рубашке. Но я не могу скрыть кровь на своих руках.

И так будет всегда.

Глава 17

Мы с Йеном вернулись домой позже той же ночью, когда маму стабилизировали и накачали успокоительным. Она приняла повышенную дозу лекарств, плюс в её организме были найдены следы наркотиков и алкоголя. К тому моменту, как врачи помогли ей дышать, внезапное старение прекратилось. Но осталось несколько лишних морщинок вокруг глаз и немного больше седины в ее волосах.

Она находится под наблюдением, и мы не сможем видеть ее до полного завершения психического анализа. Мы почти не разговариваем друг с другом и Йен прямиком направляется в свою студию. Он не знает, что произошло на самом деле и это хорошо, потому что он не сможет справиться с этим знанием: то, что у мамы была передозировка, и она порезала себе лоб и запястья.

— Если тебе что-то понадобится, — зову я, пока он плетется вверх по лестнице, — пожалуйста, позови меня.

— Конечно, — бормочет он, по пути стягивая ботинки. — Я просто пойду порисую немного.

Я сомневаюсь, что он будет рисовать. Он, скорее всего, запрется в своей комнате и будет курить до отупения. Как только он оказывается наверху, я падаю на диван, поджав под себя ноги.

— Все, что я хочу- это спать вечно. Пожалуйста, просто дайте мне спать вечно.

Я смотрю в окно, как ворон летает снаружи, назад и вперед, назад и вперед, а затем приземляется на подоконник. Он расправляет свои маленькие крылья и смахивает несколько перьев.

— Уходи, — я бросаю диванную подушку в окно.

Спрятав свои крылья, он вращается по кругу, и я бросаю в него ещё одну подушку. Раскрыв клюв, он каркает. Я нехотя стаскиваю себя с дивана и кладу руки на стекло.

— Почему бы тебе просто не уйти?

Удовлетворив мое желание, он летит в сторону дома Камерона. Уже поздно, большинство домов темные, но на чердаке у Камерона горит свет. Мной овладела ярость, не принадлежащая мне, горящая безудержно, как лесной пожар. И будто мои ноги больше не принадлежат мне, я выхожу через входную дверь и бегу через дорогу. На мне до сих пор пижама, в которой я была в полиции и кровь по-прежнему на рубашке и руках, но это нормально. Я отправляюсь туда не чтобы поражать его.

Его джип припаркован перед домом, а шины покрыты кусками грязи. Я прикрываю руками глаза, пытаясь заглянуть в окно, размышляя не найду ли я веревку и рулон скотча, вроде тех, что видела в знамении смерти Маккензи.

— Ищешь что-нибудь интересное? — насмешливый голос Камерона поразительно близко.

Медленно, я поворачиваюсь к нему. Он стоит ближе, чем я ожидала, и моя нога скользит с края обочины, сдвигая меня в сторону.

— Полегче, — он ловит меня за руку и тянет на обочину. На нем потертые джинсы, никакой рубашки и кожа практически светится под тусклым лунным светом. К тому же, в его светлых волосах и на руках пыль, что странно.

Я высвобождаю руку, и на ней остаются пыльные следы его ладони.

— Зачем ты это сделал?

Он знает, о чем я говорю- это ясно по его спокойному выражению лица.

— Но я не делал этого.

— Да, сделал. — я стираю пыль с руки. — Ты был единственным, кто знал местонахождение моей машины.

— Я?! — он качает головой, и пыль сыпется с его волос. — Потому что у меня было ощущение, что ты не смогла бы сама выбраться из машины в ту ночь.

— Откуда у тебя такое ощущение? — спрашиваю я. — И почему в твоих волосах грязь? Ты снова копал могилы, ища ваши, — я делаю воздушные кавычки, — "фамильные драгоценности"?

— На самом деле, в итоге я нашел их в самом неожиданном месте. — его глаза путешествуют вверх по моему телу и задерживаются на дыре в рубашке. — И я думаю, что это я должен задавать тебе вопросы. Начнем с того, почему ты выглядишь так, словно совершила убийство.

— Скажи мне, Камерон, — я изо всех сил старалась сохранить самообладание, но срываюсь и тычу его пальцем в грудь. — Что случилось с Маккензи прошлой ночью после моего ухода?

Он склоняется к моей голове и упирается рукой о крышу джипа.

— А что? Ты ревнуешь?

— Ревную, что не единственная, кого убили? — я прислоняюсь к джипу и скрещиваю руки.

— Знаешь, мне кажется я единственный, в отношении кого ты такая вспыльчивая. — он наклоняется, и его глаза потемнели. — С остальными, с кем я тебя видел, ты была милее, чем могла бы быть. И была со мной такой сначала, но теперь… что случилось?

— Ты отшил меня на озере, — признаю я, отодвигаясь от него настолько, насколько возможно, но я уже довольно сильно прижата к двери джипа. — А потом рассказал полиции, где моя машина после исчезновения Маккензи.

— Я не говорил полиции, где твоя машина, — говорит он и его рука находит мое бедро. — Что было первой вещью, что я рассказал тебе о себе? Что я не лгу.

— Я думаю, это девиз лжецов.

Он разочаровано опускает голову, и его волосы щекочут мой нос.

— Эмбер, Эмбер, Эмбер, что же мне с тобой делать? — он поднимает голову, и печаль возвращается в его глаза. — Это все из-за того, что я флиртовал с Маккензи, и единственная причина, почему я это сделал, чтобы ты приревновала меня — и почувствовала, что почувствовал я, когда появился в твоем доме и увидел, что какой-то парень спит с тобой в постели.

— Знаешь, что? — я ныряю под его руку, но он ужесточает хватку на моем бедре, тянет меня обратно к нему, ударяя о дверь. — Я даже не знаю, зачем я пришла сюда. Должно быть, это был безумный порыв.

— Потому что ты хотела увидеть, убил ли я её, — говорит он, притягивая меня к себе. Он облизывает свои губы и наклоняется ко мне, собираясь поцеловать.

Покачав головой, я вырываюсь из его пальцев, и на этот раз он отпускает меня. Я мчусь по улице, но останавливаюсь, когда он поизносит:

— Вот что ты думаешь. Что я убийца, но ты ошибаешься, и я могу это доказать.

Я оглядываюсь через плечо:

— Я не куплюсь на твой блеф.

Он машет мне, чтобы я следовала за ним, когда идет обратно через лужайку:

— Пойдем со мной, и я докажу тебе это. — он входит в дом и оставляет дверь распахнутой. Через несколько секунд внутри включается свет.

Я иду обратно к обочине.

— Неужели он действительно думает, что я пойду туда? — бормочу я про себя. Опять же, кажется, я не могу умереть, так что какая разница.

Как тень, он маячит в дверях, подсвечиваемый светом:

— Ты идешь или так и собираешься стоять там в темноте и пялиться на дом?

Я качаю головой и останавливаюсь снизу на крыльце:

— Всё, что ты хочешь мне показать, можешь показать снаружи.