Джессика Гудман – Они хотят быть как мы (страница 22)
– Мы заодно, верно? – с мольбой в голосе спрашиваю я.
Квентин заключает нас обеих в медвежьи объятия.
– Конечно.
Мне хочется верить ему – это легче, чем не верить. Когда я смотрю в эти открытые, милые лица, меня так и подмывает сказать им правду.
– Есть еще кое-что, – тихо говорю я, жестом призывая их наклониться ближе. – Я не перестаю думать о Грэме. Что, если он невиновен? Что, если Шайлу убил кто-то другой?
Между нами повисает тягостное молчание. Квентин и Никки быстро переглядываются.
– Джилл, прекрати, – говорит она. – Мы же договорились. Все кончено. Давай оставим все как есть.
– Но что… – начинаю я. Мне всегда казалось, что кто-кто, а уж она-то поймет.
– Пусть. Все. Остается. Как есть, – цедит Никки сквозь зубы.
Квентин мотает головой.
– Это просто не стоит того, чтобы вмешиваться. Нам не нужно, чтобы все узнали, что произошло той ночью.
Я цепенею, но заставляю себя кивнуть, притворяясь, что согласна и тоже постараюсь все забыть.
– Да, ты прав.
– Давай-ка мы отведем тебя обратно в кафе. – Квентин закидывает руку мне на плечи, и я позволяю им оттащить меня к столику Игроков, где зависаю еще на двадцать три минуты, гадая, какого черта снова оказалась здесь.
На экзамене по французскому я вздыхаю с облегчением, убеждаясь в том, что вопросы в точности совпадают со шпаргалками из архива, которые я запомнила. Я играючи справляюсь с первой частью и перехожу к переводу. Слава богу, к нему я готовилась самостоятельно, по-честному. Даже если за ошибки спишут несколько баллов, я получу в итоге «96» – как раз то, что мне нужно, чтобы укрепить средний показатель «95» за семестр. Идеально.
Когда мадам Матиас объявляет, что время вышло, я кладу экзаменационную работу ей на стол и выхожу в коридор.
– Видела Джилл Ньюман? – слышу я за спиной чей-то голос. – Она все сделала минут за двадцать.
– Как всегда, – отвечает кто-то другой. – Я слышала, у нее и всего этого дурацкого стола есть ключи ко всем тестам прошлых лет. В общем, надувалово полное.
– Никто из них на самом деле не блещет умом.
– Так чертовски несправедливо.
– При этом все они собираются поступать в Гарвард или Йель. И всегда поступают. Крадут наши места своими фейковыми аттестатами.
– Нелепость. – Жар расползается по моей шее, и, оглядываясь через плечо, я вижу своих обличительниц – двух девчонок из дискуссионного клуба. Они тотчас замолкают и, шаркая кожаными лоферами, устремляются в другую сторону.
Моя кожа горит от стыда, и это напоминание, что я не заслуживаю того, что имею. Но даже если они не знают, через что мне пришлось пройти, чтобы всего добиться, мне-то известно, что за все надо платить. Я расплатилась сполна. И настрадалась. Им невдомек, что я здесь на стипендии, что для меня каждый день в «Голд Кост» – борьба.
Слезы щиплют глаза, и я моргаю, прогоняя их, горя желанием поскорее выбраться отсюда, сделать то, чего ждала всю неделю.
Когда раздается звонок с последнего урока, я толкаю тяжелую металлическую дверь и подставляю лицо холодному ветру, чувствуя, как морская соль оседает на моих волосах. Он кусается. Но я наконец-то свободна. Пока тяжелая рука не ложится мне на плечо, сбивая мой шаг. Я спотыкаюсь и лечу прямо в объятия Генри.
– Вот ты где. Я искал тебя после обеда. – Его пальцы скользят по моей груди, и сосок предательски твердеет даже под слоями одежды. Я вздрагиваю. – Мне очень жаль, что Роберт вел себя как последний говнюк. Но ты же знаешь, он такой, какой есть.
– Это не оправдание. – Я просто хочу забыться. Выкинуть из головы слова Роберта, тех девчонок из дискуссионного клуба и все, что происходит в стенах «Голд Кост». – Но было бы здорово, если бы ты вступился за меня.
– Ты совершенно права. – Генри откидывает голову назад. – Прости. В следующий раз, ладно? – Он наклоняется и быстро, почти целомудренно касается губами моего лба, прежде чем сменить тему. – Какие планы на вечер?
Я надеялась избежать этого, не хотелось лгать ему. Внутри меня разверзается пропасть, и усилием воли я заставляю себя не провалиться в нее. – Мне нужно сделать кое-что по дому.
– Серьезно? – Генри наклоняет голову набок. – Я думал, Джаред собирается к Тоферу. Одиннадцатиклассники устраивают супертурнир по пиво-понгу.
– Ну, это наши с мамой дела. Надо побыть наедине, понимаешь?
Он кивает.
– Вполне. Увидимся завтра?
Я с трудом сглатываю и выдавливаю из себя улыбку.
– Непременно.
В 7:59 вечера я стою перед апартаментами, где, судя по всему, проживает Рейчел Кэллоуэй. Всего в двух милях от шикарного лофта ее родителей в Трайбеке. Парадная дверь выглядит раздолбанной, как будто сюда можно заходить и без ключа. Из многочисленных баров, выстроившихся вдоль всей улицы, доносятся крики гуляк выходного дня, а из телефонной будки, которой, похоже, не пользовались с девяностых, тянет мочой. Вокруг полно людей, они смеются, курят, обнимаются, но никогда еще я не чувствовала себя так одиноко. Я плотнее запахиваю парку и вглядываюсь в щербатый домофон, пока не нахожу кнопку 6Е.
– Алло?
– Это Джилл Ньюман. – Внезапно нервный ком сдавливает горло. Не по-детски ли звучит мой писк? Чувствует ли она, как пот собирается между моими пальцами?
– Ты все-таки пришла, – говорит она. – Смотри под ноги, ступеньки чертовски крутые.
Замок открывается, как выкидной нож, и я толкаю дверь, за которой почти сразу начинается шаткая лестница, больше напоминающая пожарную. Рейчел не шутила.
Я взлетаю по ступенькам, ни на миг не сбавляя темп, опасаясь, что если остановлюсь, то уже навсегда. Наконец я достигаю верхней лестничной площадки, где меня поджидает Рейчел, прислонившись спиной к фиолетовому дверному косяку. Она босиком, в мешковатых джинсах с эффектом кислотной стирки и тонкой, почти прозрачной белой футболке. Волосы, волнистые и лохматые, небрежно обрамляют ее лицо. Она почему-то красивее, чем я помню ее в старших классах – живую и энергичную, с блестящими темными глазами и круглыми розовыми щеками. Мне хочется протянуть руку и дотронуться пальцем до ее подбородка, просто чтобы убедиться, что она настоящая.
– Джилл Ньюман, – медленно произносит она, склонив голову набок. Мне интересно, какой она меня находит. Выгляжу я старше или просто иначе. После случившегося она не появлялась в школе, чтобы увидеть, как все изменилось или осталось по-прежнему.
– Рейчел Кэллоуэй.
– Проходи. – Рейчел поворачивается и ведет меня в свою квартиру. Пространство настолько крошечное, что можно все разглядеть прямо с порога. Вдоль кирпичной стены громоздятся стопки книг, темно-бордовый диван середины века, накрытый толстыми шерстяными одеялами, сдвинут в сторону. Стены голые, если не считать огромной акварельной картины с яркими абстрактными цветами, прикрепленной к штукатурке вместе с эскизами. Это похоже на незаконченный арт-проект. Лиственные растения в кашпо из макраме подвешены по обе стороны дивана.
– Добро пожаловать в реальный мир, – говорит она с улыбкой. – Хочешь чаю?
Я киваю и следую за Рейчел на кухню, которая на самом деле представляет собой узкий коридор, где помещаются и плита, и холодильник.
Она кладет мед в две керамические кружки, расписанные контурами соблазнительных женских тел. Соски грудей – просто розовые точки.
– Мило, – отмечаю я.
– Спасибо. Их сделала моя девушка.
Я пытаюсь скрыть свое удивление, но Рейчел смеется.
– Да уж, звучит странно. Перестала скрывать это несколько лет назад, – продолжает она. – Думаю, никто из «Голд Кост» пока не знает. – Она делает паузу. – Мою любимую зовут Фрида. Она – программист. Живет в соседнем квартале.
– Круто, – говорю я. И не лукавлю. Они с Адамом, казалось, не подходили друг другу. Понятное дело, я так думала.
– Рада тебя видеть.
– Я тебя тоже. – Что еще можно сказать? Стоя перед Рейчел, я ловлю себя на том, что тоскую по прошлому, по месяцам, предшествовавшим смерти Шайлы и нашему посвящению. Я хочу зарыться в те недели, когда мы все были единым целым. Даже когда это походило на пытку, когда нас толкали к самому краю и я думала, что взорвусь от адреналина и страха, я знала, надеялась, что оно того стоит. Мы держались за нить, которая всегда грозила разорваться.
Свистит ярко-желтый чайник, и Рейчел отворачивается. Когда она разливает кипяток по кружкам, я замечаю едва различимые белесые шрамы, покрывающие тыльную сторону ее предплечий и загривок. Некоторые из них тонкие, как будто кто-то провел по коже швейной иглой, а другие – толстые и выпуклые, пугающие.
Она поворачивается, перехватывая мой взгляд.
– Ах, это, – тихо произносит она. – После всего случившегося у меня был плохой год. Могло быть и хуже.
Мне никогда не приходило в голову, что Рейчел тоже страдает, что она стала жертвой того, что совершил или не совершил Грэм. Думаю, ее единственным преступлением была верность. Заплатить пришлось и за это.
– Пойдем. – Она поднимает дымящиеся кружки и проходит мимо меня к дивану. – Давай покончим с этим.
Подушки прогибаются под нашим весом, и я жду, когда она заговорит. Мне не хочется быть первой, кто заполнит тишину. Проходят секунды, может и целая минута, прежде чем Рейчел снова встает, сплетая пальцы рук.