Джессика Гудман – Они хотят быть как мы (страница 15)

Нет, погоди-ка, отношениям, которые у нас есть. Мы же вместе.

Глаза Квентина неожиданно встречаются с моими глазами, и он шепчет что-то в волосы Барри. Всего несколько шагов – и Квентин оказывается рядом со мной.

– Нам надо поговорить, – говорит Квентин, протискиваясь между мной и Генри. – С тобой тоже, старик, – обращается он к Генри. Голос у него резкий, настойчивый. Мы следуем за ним в заросли кустов, подальше от остальной компании. Генри и Квентин все время поглядывают друг на друга, как будто обмениваются целыми фразами поверх моей головы.

Их мамы, некогда соседки по комнате в общежитии колледжа, вдвоем переехали на Золотой берег, чтобы семьи общались и дети росли вместе. Дружба Квентина и Генри очевидна. Они и ссорятся как братья, обдавая друг дружку ледяным молчанием или затевая драку в грязи. Но всегда легко и быстро мирятся благодаря непоколебимому пониманию того, что они повязаны навеки не собственным выбором, а предписанным мамами чувством долга. Еще одна связь, которую я не в силах разорвать. Сколько бы мы с Квентином ни обменивались скрытыми шутками, сколько бы раз я ни чувствовала прикосновение Генри, мне никогда не проникнуть в их мозги, как они проделывают это друг с другом.

Однажды летом я призналась в этом Генри, когда мы загорали на пристани за его домом.

– Жаль, что у меня нет того, что существует между вами с Квентином, – лениво произнесла я.

– У тебя есть Никки, – сказал Генри, проводя кончиками пальцев по гусиной коже моего живота. Мне стало щекотно от его прикосновения, и я подавила смешок.

– Это не то. Разве что с Шайлой было то же самое. – Тогда я впервые открыто призналась в том, что Никки не может заменить Шайлу. До меня дошло, что и я, вероятно, не способна заменить ее.

– Знаешь, я всегда завидовал вам двоим, – сказал он. – Меня поражало, с какой легкостью девчонки становятся лучшими подругами. У парней все гораздо сложнее.

Я подумала о том, как странно это звучит. Мне казалось, мальчишкам намного проще завести друзей. Тем более Игрокам. Но признание Генри заставило меня проникнуться к нему еще большей симпатией. Он выглядел таким хрупким, ранимым. Прежде чем я успела выжать из него что-то еще, Генри вскочил и помчался к краю причала, где сгруппировался и бомбочкой нырнул в воду.

Теперь Генри и Квентин толкают друг друга, изображая агрессивные наскоки.

– Да, чувак, – говорит Генри, врезаясь плечом Квентину в бок. – Я позову остальных.

– Давай за мной. – Квентин показывает на одну из огромных плакучих ив, раскинувшихся вдоль забора. Мы наперегонки бросаемся туда, раздвигая поникшие ветки, как занавес из бисера.

– Опять какая-то фигня в духе «Агента 007», да? – спрашиваю я.

– Ты что, весь день не проверяла свой телефон? – удивляется Квентин.

– В общем-то, нет. – Когда мы с Адамом встречались, я обычно забывала про телефон.

– Ты должна кое-что увидеть. – Квентин лезет в карман и достает сложенный газетный листок. Хлипкий, вырванный из «Голд Кост газетт».

– Где ты взял эту хрень? – смеюсь я. Моя семья – единственная из всех, кого я знаю, кто все еще выписывает «Санди таймс», и даже это выглядит архаикой. Папа говорит, что никогда не откажется от любимой газеты.

– Просто прочти. – Он нетерпеливо складывает руки на груди.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд в темноте, и лишь через несколько секунд буквы появляются в поле зрения. Заметка короткая, всего пара абзацев, но слова высасывают все тепло из моего тела.

Печально известный местный убийца добивается апелляции

Грэм Кэллоуэй – юноша, заключивший сделку со следствием после того, как признался в убийстве пятнадцатилетней Шайлы Арнольд, стремится оправдать себя спустя три года после ее смерти. Кэллоуэя ожидает перевод в федеральную тюрьму Нью-Йорка по достижении им восемнадцатилетнего возраста в июне этого года. Через своего адвоката он передал заявление, подтверждающее новость:

«В свете вновь открывшихся обстоятельств я, Грэм Кэллоуэй, полагаю, что меня несправедливо обвинили в убийстве Шайлы Арнольд. Я буду добиваться нового суда, чтобы доказать свою невиновность. Я стремлюсь очистить свое доброе имя. Я не убивал Шайлу Арнольд. И отзываю свое признание».

Связаться с семьей Арнольд для получения комментариев не удалось, но Управление полиции Золотого берега опубликовало собственное заявление, настаивая на первоначальных выводах следствия: «Мы рассмотрим все новые доказательства, но поддерживаем наших детективов, которые расследовали ужасную смерть мисс Арнольд. На данный момент у нас нет дополнительных комментариев».

Ошеломленная, я поднимаю глаза. Подкатывает тошнота.

– Они здесь! – раздается крик Никки. Она прорывается сквозь ивовые заросли, сопровождаемая шорохом листьев. Марла, Генри и Роберт бегут следом, наступая ей на пятки, и все заваливаются в наше укрытие. Никки бросает взгляд на газетную вырезку в моей руке. – Он ей показал.

У меня кружится голова, и я хватаюсь за ствол дерева.

– Вы все знали? – запинаясь, бормочу я.

– Я пыталась дозвониться тебя сегодня, но… – Голос Никки прерывается.

– Когда она не смогла тебя найти, мы решили, что лучше поговорить об этом при личной встрече, – тихо произносит Марла.

– Ты в порядке? – шепчет Генри. Он нежно кладет руку мне на плечо, и его пьяное дыхание обжигает мне ухо.

– Что это значит? – Мой голос звучит хрипло, и я не могу разобрать слов.

Какое-то время все молчат, и слышен лишь шум вечеринки, проходящей без нас.

– Он лжет, – наконец произносит Роберт, крепко сжимая в руке стакан. – Мы там были. И знаем, что он это сделал.

Все замолкают на мгновение. Интересно, они тоже пытаются отогнать воспоминания о той ночи? Огонь с запахом горящей резины. Жесткий, твердый взгляд Шайлы, прежде чем все началось. Мои руки, сомкнутые на ее запястьях. Ее решительная поступь, когда она уходила навсегда.

– Какая чушь. – Никки ковыряет землю носком армейского ботинка. – Конечно, он должен вернуться и испортить наш выпускной год. – Она морщит нос, как будто от всего этого тянет дерьмом, что так и есть. – Как президент школьного совета, я собираюсь поговорить об этом с директором Вайнгартеном в понедельник. Нельзя допустить, чтобы это помешало нашей учебе!

– Мы не можем вмешиваться. Оно того не стоит, – говорит Квентин. Он качает головой, подхватывает прутик и чертит им по земле. – Тем более когда на носу подача заявлений в колледжи.

– Но что, если Грэм говорит правду? – еле слышно спрашиваю я.

Пять пар глаз устремляются на меня.

– Ты же не серьезно. – Генри смеется.

– Ты ведь журналист, – возражаю я. – Неужели тебе совсем не любопытно? Разве ты не хочешь узнать, что произошло на самом деле?

Рот Генри вытягивается в прямую линию.

– Мы уже знаем.

– Мы можем договориться просто не думать об этом? – умоляет Никки. – Давайте бросим эти разговоры, ладно? Если мы оставим без внимания его заявление, то и вся школа последует нашему примеру. Так оно и бывает, сами знаете.

Все вокруг меня кивают, а потом один за другим встают и уходят.

– Пойдем, детка. – Генри протягивает мне руку.

Я мотаю головой.

– Дай мне немного побыть одной, ладно?

Он кивает и возвращается в дом. Прижавшись к дереву, в полном одиночестве, я почти забываю о вечеринке, о других Игроках, о честолюбивых новичках, о бесчисленных мерзких испытаниях, которые мы прошли, чтобы оказаться на этом месте. Я смотрю, как мои друзья гуськом тянутся к дому. Мы – это все, что у нас есть. Я хочу обнять их всем сердцем и прижать к себе. Я хочу привязать их к себе, чтобы уберечь от опасности. Сделать то, что мы не смогли сделать для Шайлы.

Может, они и правы. Не стоит ворошить прошлое.

Но есть кое-что, от чего я просто не могу избавиться.

Дрожащей рукой я тянусь к телефону и выискиваю сообщения Рейчел.

«Грэм не убивал Шайлу. Он невиновен».

Телефон в руке кажется тяжелым, слишком тяжелым, чтобы я могла удержать его, и небо начинает кружиться надо мной.

– Джилл, ты в порядке? – Генри возвращается и опускается на колени рядом со мной. Его рука заползает под рубашку и крадется вверх по моей спине, обжигая голую кожу.

Я заставляю себя кивнуть.

– Просто выпила это слишком быстро, – говорю я, показывая на свой стакан.

– Я принесу тебе воды.

– Спасибо, – бормочу я.

Земля подо мной влажная и жесткая, и я заставляю себя встать, бросая последний взгляд на слова Рейчел.

«Все это так хреново. Мы можем поговорить?»

Когда я в первый раз заговорила с Рейчел, мне казалось, это несправедливо, что ей приходится дышать одним воздухом со мной. От ее красоты дух захватывало – скулы слишком высокие для того, кто носит школьную форму каждый день, а глаза такие темные, что едва можно различить зрачки. Она всегда укладывала волосы мягкими волнами, и они струились по ее спине. Когда я в тот год делала стрижку, сразу показала стилисту фотографию Рейчел как пример для подражания. Но моя грива, слишком непослушная, никогда не выглядела такой гладкой.

Как-то в начале октября, еще в девятом классе, она застала меня в библиотеке за раскрытой книгой «Одиссея». Я постукивала кулаком по столу, надеясь, что каким-то чудом успею проглотить последние двести страниц ровно за тридцать минут до экзамена в середине семестра. Мой средний балл висел на волоске, и я впервые почувствовала, что стипендия ускользает, что все выходит из-под контроля.