Джессика Гаджиала – Паган (страница 37)

Он... купил для меня здание? Это было просто... безумие.

Я даже не планировала покупать это здание. Это было за гранью моих возможностей.

И у него не было таких денег.

Верно?

Но, с другой стороны, ничего другого и быть не могло, учитывая, что в соседнем магазине было полно Приспешников.

— Паган, я не... - я покачала головой, наблюдая за тем, как Бенни молча пятится к двери, явно понимая, что нам с Паганом нужна минутка, чтобы разобраться. И, скорее всего, он пошёл в соседний магазин, чтобы поглазеть на сексуальных байкеров, занятых физическим трудом, и поаплодировать им. — В этом нет никакого смысла, — продолжила я, решив, что это самая честная и связная мысль, которая пришла мне в голову в тот момент.

— Что тут непонятного? — спросил он, склонив голову набок. — Я купил это здание. И благодаря твоим милым вложениям, — сказал он, имея в виду пять долларов, которые он у меня выманил, — теперь оно принадлежит тебе.

— Это, наверное, стоило... - я замолчала, потому что сумма, которую он потратил, была мне совершенно не по карману.

— Семьсот, — без запинки ответил он, не вдаваясь в подробности и не заставляя меня выпрашивать точную сумму.

Семьсот тысяч долларов.

Я была почти уверена, что за всю свою жизнь столько не заработаю. Откуда у него такие деньги? Да, у него было две не совсем законных подработки, но разве этого хватило бы, чтобы купить дорогой дом на побережье и просто... выкупить мое здание?

Мое.

Мое здание.

— Тебе просто нужно подписать бумагу, детка, — сказал он, указывая пальцем на пустое место, где должно было быть мое имя.

— Я просто... - я замолчала, заставляя себя сделать глубокий вдох и собраться с мыслями, готовясь к тому, что, как я понимала, мне предстояло сделать. — Это очень щедрый жест, Паган. На самом деле для такого поступка нужно другое слово. Но... это слишком много. Я не могу позволить тебе тратить на меня столько денег.

Он глубоко вдохнул, а затем встал из-за стола и подошел ко мне, прижав меня к стене. — Есть разница между мужчиной, который тратит на тебя деньги, и тем, кто вкладывается в тебя. Я не покупаю тебе платье за тысячу долларов, туфли за пятьсот долларов или какие-то украшения, которые стоят как первоначальный взнос за дом. Я инвестирую в твое будущее. И я знаю, что ты воспользуешься этой возможностью, чтобы добиться успеха, потому что ты именно такая женщина. Я потратил десятки тысяч долларов на мотоциклы, квадроциклы, полноприводные машины, автомобили и прочую ерунду, которую я покупаю исключительно для того, чтобы разбивать ее вдребезги. Наверное, это первая разумная инвестиция, которую я сделал.

Он хотел инвестировать в меня.

Это слово, возможно, значило для меня больше, чем все «я тебя люблю» и «я буду с тобой всегда». Потому что оно означало, что он верил в меня и в то, на что я способна, в то, чего я добьюсь в жизни. Это означало, что, помимо нас с ним, он по-прежнему ценил меня как личность.

Я на минуту опустила глаза, уверенная, что все, что я только что осознала, отражается в моем взгляде, и мне пока не совсем комфортно быть такой уязвимой. — Скорее всего, я никогда не смогу вернуть тебе долг.

— Я и не прошу.

И именно эта непринужденность в разговоре о такой огромной сумме денег заставила меня поднять голову. — Ты потерял семьсот тысяч долларов.

— И да, и нет, — сказал он, пожимая плечами.

— Как это нет?

— Формально это были мои деньги, но они лежали на счету нетронутыми, черт возьми, даже не знаю сколько… лет десять?

Я еще больше смутилась и сдвинула брови. — Ладно, может, начнешь с самого начала?

Я никогда не расспрашивала его о подробностях, не хотела быть той надоедливой девчонкой, которая выпытывает у тебя информацию. Я всегда считала, что поступки человека значат гораздо больше, чем его прошлое, поэтому, когда он не предложил мне свою историю, а я не предложила ему свою, я просто оставила все как есть.

В свете всего этого, да, я спрашивала.

— Ты хочешь услышать мою историю. — Это был не вопрос, а просто констатация того, что я попросила.

— Думаю, пришло время, не так ли?

Он сделал глубокий вдох. Я никогда не видела его таким напряженным. На самом деле я вообще никогда не видела его напряженным. Я не думала, что он вообще способен на такие эмоции.

— Хорошо, — сказал он, кивнув мне. — Я расскажу тебе.

И в этот момент я была почти уверена, что я, наверное, единственная, кому он действительно рассказал свою историю.

Что ж, это тоже кое-что значило.

Глава 16

Паган

На самом деле не было хорошего способа рассказать человеку, что ты вырос в богатой семье.

В смысле, в очень богатой.

В смысле, даже если бы я прожил пять жизней, тратя деньги умеренно, по принципу невмешательства, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы хоть как-то повлиять на ситуацию.

Я появился на свет весом в восемь с четвертью фунтов и получил звучное имя Роберт Скотт Третий. Я родился в специальной больничной палате, которая стоила добрых десять тысяч долларов за ночь. Потому что, боже упаси, чтобы Скотт появился на свет в обычной палате. Мою мать нельзя было застать за тем, что она потеет на людях, не говоря уже о том, чтобы увидеть, как из нее выходит кровь и человек, и услышать, как она изрыгает неженственные ругательства.

Я вернулся домой, в особняк площадью восемь тысяч квадратных футов на двадцати акрах земли, который не приносил никакой пользы, потому что мой отец никогда не оставался дома, чтобы приготовить барбекю или поиграть с детьми. Если бы он вообще умел это делать.

Моя мать обычно была занята тем, что она называла «социальным календарем». До того, как она вышла замуж за представителя престижной богатой семьи Скоттов, у нее был собственный кабинет, шестизначная зарплата, собственное жилье и независимость. Но женщины из семьи Скоттов, как сказала ей моя бабушка, не работают. Они устраивают благотворительные обеды и бранчи для налаживания связей.

В глубине души я всегда задавался вопросом, какой она была до того, как они постепенно сломили ее дух.

Знаете, до того, как она исчезла из моей жизни и больше не появлялась на горизонте.

Ходили слухи о ее неверности. Они были жестокими и частыми, но я всегда задавался вопросом, насколько они правдивы. А может, она просто не соответствовала их высоким стандартам.

К тому времени, когда мне исполнилось одиннадцать, от нее остались одни воспоминания.

Повзрослев, я, наверное, мог бы разыскать ее.

Но в глубине души я испытывал к ней только неприязнь, полагая, что ей, скорее всего, заплатили за то, чтобы она бросила меня. Иначе с чего бы ей оставлять своего единственного ребенка? А если денег было достаточно, чтобы она махнула на меня рукой, то я не хотел иметь с ней ничего общего.

С одиннадцати лет рядом со мной никого не было. Конечно, у нас была прислуга: горничные, садовники, водители, повара и так далее. Но в то время не было никого, кто бы присматривал за маленьким мальчиком.

В таком возрасте и при такой свободе что еще оставалось делать мальчику, кроме как попадать во всевозможные передряги?

Я сбегал из очень хорошей частной школы, чтобы отправиться в лес, лазать по деревьям, строить шалаши, разводить костры — в общем, делать все то, что не разрешалось мальчикам «хорошего воспитания». Но поскольку отца никогда не было рядом и он не видел моих ссадин, синяков и шрамов, мне все сходило с рук.

А потом, конечно, когда я стал подростком, все совсем вышло из-под контроля.

Драка всегда была моим вторым любимым занятием. Ребята из частной школы, с которыми я учился, были кучкой слабаков, но даже какого-нибудь придурка в форме для фехтования или бриджах для верховой езды можно было ткнуть пальцем или толкнуть, чтобы он замахнулся кулаком. А мне только этого и было нужно.

Но до драк были юбки.

Я лишился девственности в пятнадцать лет с женщиной, которая готовила мне еду. После этого я пустился во все тяжкие. Преимущество девочек из частной школы в том, что они, как и я, проводили много времени в одиночестве и у них не было нормального детства, они взрослели слишком быстро. К шестнадцати годам среди нас не осталось девственников. Секс был таким же привычным делом, как рукопожатие.

Примерно тогда же я узнал, как сильно мне нравятся сигареты и виски.

И поскольку все эти пьянки, курение, драки и секс происходили в недрах какого-нибудь мега-особняка, совершенно без присмотра, никто не вызывал полицию, никто ничего не записывал, и родители ни о чем не догадывались.

С жутким похмельем я посещал слишком много балов дебютанток, премьер, благотворительных аукционов и прочих мероприятий, которые моя бабушка считала обязательными. Она была либо настолько наивна, либо настолько глупа, что всегда принимала мои красные глаза, усталость и угрюмый вид за последствия недосыпа и необходимость поддерживать успеваемость в школе.

Она умерла примерно за неделю до моего семнадцатилетия, и, поскольку больше не было матриархата, который следил бы за внешним видом семьи, меня, отца и деда больше не заставляли надевать смокинги или летние костюмы для посещения этих скучных до безобразия мероприятий.

Мое время тоже подходило к концу. Я почти болезненно осознавал этот факт, сидя в своей прекрасной, но тесной золотой клетке.

После выпуска отец и дед вызвали бы меня в кабинет, усадили бы за стол, скорее всего, предложили бы виски, потому что так было принято, и устроили бы мне гребаный «разговор».