Джессика Гаджиала – Каратель (страница 7)

Но ещё Алехандро Круз был кем-то иным.

Видите ли, в целом у меня не было проблем с преступниками. Пока они оставались в своих рядах и убивали только тех людей, которые были такими же грязными, я занимался своими делами.

Но с Алехандро всё было не так.

Я определённо расправился с ним не потому, что он накачал наркотиком какой-то колумбийского наркоторговца, чтобы получить информацию для враждующего картеля.

Нет, его преступления были намного хуже этого.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Потому что это было немного сложнее, чем она хотела верить.

— Алехандро Круз определённо умер в моём бункере.

Я был не любителем лгать.

Или приукрашивать.

Она хотела факты; я давал ей факты.

— Ты сукин сын! — крикнула она, подходя ближе к решётке, с дикими глазами. Её тело замерло, и всё в ней предполагало, что, если бы не прутья между нами, сейчас она бы разорвала мне лицо на клочки. — Ты злобный, эгоистичный кусок дерьма! — продолжала она, ударяя руками по решётке, прежде чем развернуться и поднять обратно по лестнице.

У меня не было шанса объяснить.

Конечно, Алехандро Круз определённо умер в моём бункере.

Но я не убивал его.

На самом деле, мне едва выдался шанс выдвинуть ему обвинения.

Видите ли, в делах с экспертами по ядам никогда не знаешь, есть у них что-то с собой или нет. Не то чтобы эти придурки носили с собой чемоданы, полные осторожно помеченных пробирок, хотя я был уверен, что где-то у них есть такие запасы. Они изо всех сил старались их прятать, чтобы никто не нашёл.

Алехандро Круз, проведя всю жизнь в торговле, точно знал, как спрятать наркотик на крайний случай, чтобы использовать в критической ситуации. Можно было подумать, что это для использования на других. По крайней мере, так предполагал я.

Для меня стало чёртовым шоком, когда я спустился обратно и обнаружил его всё ещё привязанным к стулу, где я его оставил, и он сжимал в руке чётки, потому что я не был каким-то животным, кто отказал бы кому-то в пустом (для меня) успокоении религией в последние часы, но он был мёртв.

Поначалу я подумал, может быть, у этого сукиного сына случился сердечный приступ. Хоть это не было обычно, но можно было это допустить. Он не был молод. Он столкнулся с собственной неизбежной смертью.

Но когда я подошёл ближе и осмотрел его, будь я проклят, в его наборе белых чёток не хватало чёртовой бусины.

Цианид.

Я не был разочарован его смертью. Во всяком случае, план всегда был таким. Но я хотел сначала услышать, как они сознаются, признают свои ошибки. Не знаю, почему. Мне это было не нужно. Мне всегда было более чем достаточно улик, ещё до того, как я думал привести их в свой бункер. Но мне нравилось это слышать. Это подтверждало, что я поступаю правильно.

Он лишил меня этого.

Я был в раздражённом настроении всё время, пока растворял его тело.

Я хочу сказать, полагаю, его самоубийство было всем необходимым доказательством, что он совершал преступления, в которых я его обвинил. Но всё же, он разрушил весь мой план.

Раздался отчаянный стук каблуков по ступенькам, когда она примчалась обратно, и её волосы разметались по всему лицу.

— Что значит, что «он умер в твоём бункере»?

— Это было то место, где он сделал свой последний вдох, — сказал я, внутренне усмехаясь тому, что она была достаточно умной, чтобы уловить этот маленький нюанс.

— Хочешь сказать, где ты его убил.

— Я этого не говорил.

— А сказал бы? Если бы ты кого-то убил, ты бы взял на себя ответственность за это?

— Ну, когда ты меня похитила, я как раз закончил стирать Гарольда Грейнса с поверхности земли.

Буквально. Он был под землёй, в сливной трубе. Где и место таким кускам дерьма.

— Гарольд Грейнс, — повторила она, стараясь скрыть удивление от того, какой я прямолинейный.

— Да. Гадкий педофил с влечением к маленьким мальчикам. Он должен был исчезнуть. Он только зря тратил идеально пригодный кислород на планете, которая, честно говоря, могла бы обойтись с населением на пять миллионов меньше, чем есть сейчас.

— Значит, ты убил его, потому что он совращал детей.

— Ты не слышала? Этим я и занимаюсь. Я каратель, детка, — объявил я, усмехаясь.

— Ты убил моего отца?

— К несчастью, нет.

Чёрт.

Это было грубо.

Я взаимодействовал с людьми не достаточно, чтобы помнить о необходимости следить за своими выражениями.

На самом деле, то, что я сказал что-то не то, я понял только потому, что она отшатнулась от моих слов так, будто я её ударил.

— Почему я вообще должна тебе верить?

— Я много кем являюсь, Эвангелина, но не лжецом. Я не убивал твоего отца.

— Тогда… что? У него вдруг случился сердечный приступ под твоей опекой? — выплюнула она, с очевидным недоверием не только в голосе, но и на лице.

— Когда я оставил его одного на пару минут, он раскусил капсулу с цианидом, которую держал в своих чётках на крайний случай.

В этот момент в ней всё изменилось.

Её губы приоткрылись, глаза опустели, плечи опустились.

Потому что она знала, что это правда.

Может, она не полностью доверяла моим словам, но, должно быть, узнала в них правду, реальность того, что у него была капсула с цианидом. Реальность того, что он захотел бы её использовать.

— Зачем ему это делать? — прошипела она, её голос был едва слышен, несмотря на то, что она стояла в нескольких метрах от меня.

— Наверное, он не хотел столкнуться с наказанием за свои преступления.

Видимо, для неё это было достаточно реально.

Её подбородок поднялся выше, она развернулась на каблуках и снова помчалась вверх по лестнице.

Хотел бы я сказать, что в тот момент испытал сочувствие, но это была бы ложь.

Во-первых, потому что я не чувствовал вину за то, что делал. Ублюдки вроде Алехандро Круза заслуживали такого конца, который я планировал для него. Во-вторых, потому что, если она знала о его преступлениях и всё ещё поддерживала его, это делало её таким же дерьмовым человеком. В-третьих, ну, у меня просто были трудности со всеми этими мягкими эмоциями.

Я с колыбели научился запирать это дерьмо в себе.

Я вырос не в том окружении, которое позволило бы мне проявить слабость. А сочувствие, каким бы оно ни было благородным, было слабостью. Оно обнажало ахиллесову пяту. Оно показывало, куда тебя можно ударить.

Конечно, мои действия задевали и невинных. Большинство ублюдков не были одинокими волками, не были уродами, которые занимаются своими грязными делами в одиночку, в своём подвале. Нет. Большинство из них были вашими соседями. У большинства из них были жёны, матери, сёстры, братья, друзья, коллеги. Большинство из них были окружены людьми, которые любили их и совершенно не знали о их зачастую мерзких преступлениях.

Например, Гарольд Грейнс.

Он не был каким-то фриком, который троллил тёмную сеть в своём подвале.

Гарольд Грейнс был успешным бизнесменом, в офисе которого сидели ещё десять людей и считали его отличным коллегой. Дома у него была жена, с которой он прожил двадцать лет. У него была практически взрослая дочь, которая не была его величайшей фанаткой, но судя по её полноценному образу гота, это был скорее подростковый бунт, а не настоящая неприязнь к мужчине, который её воспитал. У него был брат и родители, с которыми он виделся каждый праздник. У него были друзья, с которыми он виделся в церкви каждое третье воскресенье.

Если посмотреть на этого человека со стороны, он мог показаться обычным.