Джессамин Чан – Школа хороших матерей (страница 47)

Она смотрит на его безымянный палец на левой руке, но потом вспоминает, что украшения у них отобрали. Придется ненароком спросить. Эммануэль замечает, что она покраснела.

— Почему тебе жарко, мамочка? Ты болеть?

— Все хорошо, — говорит Фрида.

Таккер тоже зарделся. Правильная реакция, думает Фрида, когда знакомишься с человеком в тюремной форме у тента с голубой едой.

Тут голубые хот-доги, печенье, дольки арбуза, сэндвичи с мороженым, фруктовый лед. Первыми должны поесть куклы. Фрида и Таккер ведут своих кукол-«детей» в пустой уголок под тентом. Самосегрегация родителей приводит в уныние. Отцы-латиноамериканцы пристраиваются к матерям-латиноамериканкам. Одинокий белый отец пятидесяти с хвостиком лет нашел тройку белых женщин среднего возраста. Его кукла-подросток выглядит очень напуганной.

Лесбиянки держатся особняком. Фрида и другие матери, занятые межрасовой социализацией, особенно белые матери, флиртующие с чернокожими отцами, удостаиваются сердитых взглядов. Фрида чувствует себя виноватой, но если Роксана или кто-то еще начнет к ней прикапываться, она скажет, что Таккер просто стоял перед ней в очереди и с ее стороны не было никакого проявления ее принадлежности к белой культуре. Большинство отцов-латиноамериканцев и чернокожих слишком молоды, большинство белых отцов вызывают неприязнь. Азиатов нет.

Губы Эммануэль и Джереми синеют. Таккер и Фрида разговаривают о своих куклах — становятся ли они в присутствии чужих людей стеснительными, как они вели себя сегодня утром, как они обычно ведут себя в классе. Даже во время разговора про голубую еду она с удивлением обнаруживает, что чувствует себя с ним в безопасности, что ей нравится его низкий голос. Нравится, как он ее слушает. Она выясняет, кормят ли отцов лучше, чем матерей, не дают ли им больше приватности, посещают ли они психолога по пятницам и дают ли им уборочные задания по воскресеньям, как они отпраздновали День отца, не было ли у них любовных увлечений, травм, самоубийств, исключения из школы.

— У нас одно случилось. Я имею в виду одно самоубийство. — Она не добавляет, что, возможно, она будет следующей.

— У нас ничего подобного, — говорит Таккер. — Сочувствую. Примите мои соболезнования.

— Я ее не очень хорошо знала. Наверное, я недостаточно опечалена. Но здесь трудно что-либо чувствовать.

Она признает, что из-за собственного безразличия чувствует себя эгоисткой.

— Вы не похожи на эгоистку, — говорит он.

Фрида улыбается.

— Вы меня не знаете.

Таккер весело отвечает на ее вопросы о школе отцов: никаких уборочных бригад, скан мозга был, разговоры с психологом раз в месяц, что такое разговорный кружок, не знает, про романы не слышал. Несколько драк было, но никого не исключили. Поломки были, но ни одна кукла не умерла. Они могут разговаривать с семьями в течение часа по воскресеньям. Никто из них не лишался привилегий. Психологи считают, что отцам важно оставаться в жизни их детей. По большей части люди дружелюбные.

Таккер обзавелся друзьями.

— Из всех слоев общества.

Фрида жалеет, что задала этот вопрос. Она закатывает и раскатывает рукава своей формы, глубоко вздыхает. Если бы она могла каждое воскресенье говорить с Гарриет, как обещали, то этот год был бы совсем другим.

Она ждет, что он будет спрашивать про материнскую программу обучения. Но он не спрашивает, и она говорит:

— А вы про нас не хотите узнать?

— Извините. Мы не очень часто говорим о женщинах. Неужели мы должны это обсуждать? Я не хочу говорить об этом месте. У нас выходной. Расскажите о себе.

— Правда? А почему?

На лице Таккера недоумение.

— Мне интересно узнать о выживании человеческого духа. Расскажите мне о вашем духе, Фрида.

— Я не знаю, позволено ли моему духу говорить с вами.

— Ваш дух уже занят?

— Определенно. График встреч заполнен. Я суперпопулярна.

— Неудивительно — девушка вроде вас.

Он хочет знать о ее прежней жизни. Где она выросла, в каком колледже училась, где жила в Филли, где работала. Его искренность вызывает у нее вопрос: уж не христианин ли он? Она хочет понять, что с ним не так. Он кажется естественным с детьми. То же самое она когда-то подумала о Гасте.

— Я скучаю по моим книгам, — говорит он.

— Я скучаю по чтению новостей. Помните, сколько времени мы прежде тратили на это? Вам теперь это не кажется нелепым? Не могу дождаться стрижки. Мне не хватает челки. Она закрывает морщины на лбу. У меня такие жуткие морщины над бровями. Видите? Я не могу сама подстричься, вид будет как у сумасшедшей. И просить тоже никого не хочу. Не стоит так сильно обнажать лицо.

— Почему? У вас приятное лицо.

Фрида снова краснеет. Она благодарит его, утверждает, что не напрашивалась на комплимент. А он и не подумал, что напрашивается. Это самый длинный ее разговор за долгое время, если не считать беседы с Мерил и Роксаной. Ей нравится говорить с человеком ее лет. Она помнит, как рассказывала друзьям о Гасте после их знакомства. «Он задавал мне вопросы, — сказала она. — Слушал меня». Такое в Нью-Йорке редко случается.

Эммануэль и Джереми играют под столом, а их родители едят человеческую еду и сравнивают свои проступки.

— Я оставила дочь одну более чем на два часа. Ей было тогда восемнадцать месяцев. А вы?

— Мой сын упал с дерева. Когда был на моем попечении.

— Сколько ему? Высокое ли было дерево?

— Три года. Очень высокое. Он ногу сломал. Я позволил ему играть одному в домике на дереве. Я был рядом, но повернулся к нему спиной. Набирал эсэмэску. Это произошло за одну минуту. Силас решил, что ему хочется полетать. Моя жена, бывшая жена, рассказала в больнице, что случилось.

— И вот вы здесь.

— И вот я здесь. — Он поднимает пластмассовый стакан.

Она знает, что ей бы следовало иметь стандарты повыше, что она, вероятно, придает слишком большое значение его росту. Если бы ей грозила опасность, она могла бы найти убежище в его теле, ему нужно было бы только обнять ее, и она бы спряталась в нем. Она любила чувствовать себя маленькой рядом с Гастом.

Она не единственная, кто нашел себе любимчика. Люди изголодались по разговорам. Матери прогуливаются по лужайке. Отцы взвешивают варианты. Несколько кукол постарше говорят, что им стыдно за родителей.

В прежней жизни Таккер был ученым. Он разрабатывал методы испытания лекарств для одной фармацевтической фирмы. У него дом в Джермантауне, он понемногу его ремонтирует, комнату за комнатой. В этом году там живет друг, которому Таккер платит за ремонт кухни. Фрида спрашивает, какие его прогнозы на возвращение ребенка.

Таккер краснеет.

— Нам обязательно об этом говорить? Я отец, который пытается стать лучше.

— Правда? Это они заставляют вас так говорить? А мы должны говорить: «Я эгоистка. Я опасна для ребенка». Это означает, что вам его вернут?

— Если я не облажаюсь. Мой психолог сказал, прогноз благоприятный. А что у вас?

— От благоприятного до маловероятного.

Таккер сочувственно смотрит на нее. Эти слова не приносят той боли, которую они приносят обычно. Одиночество туманит суждения Фриды. Если бы здесь не было забора, не было кукол, не было последствий, она бы увела его в лес.

— Почему вы это сделали? — спрашивает он.

Ее пугает его прямота, она начинает рассказывать ему о своем очень плохом дне, но ее объяснения звучат особенно нелепо после восьми месяцев в форме. Она рассказывает ему, как вышла из дома за кофе, как поехала на работу, чтобы взять забытую папку, как она думала, что это всего на несколько минут и она сейчас вернется. Она признает, что ей хотелось немного передохнуть. Он признает, что опустил кое-какие подробности. Он писал эсэмэску другой женщине, когда упал Силас.

— Я знаю, знаю, это такая банальность.

— Да, — говорит Фрида.

Она спрашивает, сколько лет женщине, напрягается в ожидании ответа, испытывает облегчение, когда он отвечает, что женщина старше его, коллега. Что это был флирт, а не роман. Они сравнивают разводы. Развод Таккера еще не завершен. Ребенок теперь на попечении его бывшей. Она завела отношения с отцом одного из друзей их сына. Он писатель. Долбаный папаша-домохозяин. Лицо Таккера мрачнеет, когда он начинает говорить про этого нового мужчину. Ей не по себе от его гнева. Наверное, так выглядит и она, когда говорит о Сюзанне. Только что был таким разумным, а в следующую секунду ослеплен яростью.

— Мне пора, — говорит она.

Он прикасается к ее локтю, отчего сладостный трепет проходит по всему ее телу. Она вспоминает, как Уилл вел ее в свою комнату.

— Вы меня осуждаете, — говорит Таккер.

— Именно этим мы здесь и занимаемся.

Она встает и идет на поиски Эммануэль, просит ее попрощаться с Джереми. Таккер продолжает наблюдать за ней.

— Останьтесь, — говорит он. — Мне нравится с вами. А вам?

Она возвращается на свой стул. Он кладет руку на спинку ее стула. Ей следует думать о дочери. Она не может потерять Гарриет из-за мужчины, который допустил, чтобы его ребенок свалился с дерева.

Матери за обедом сравнивают впечатления: какие из отцов противные, какие привлекательные, какие уже заняты, какие кажутся геями. Бет говорит, что Фрида практически замужем. Мерил считает, что Таккер старый и суперконсервативный, но у него хотя бы есть волосы и, похоже, деньги.

Фрида рассказывает, что узнала о программе обучения отцов. Ее одноклассницы покачивают головами. Они удивлены, но не очень. Больше всего их злят телефонные привилегии. Слухи о том, что экзамены у отцов легче. Слухи, что технический отдел выполняет за них все манипуляции с синей жидкостью.