Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 7)

А ведь это правда, подумал он. Мы живы только до тех пор, пока о нас помнят. Пока кому-то есть до нас дело.

У Кинника по спине пробежали мурашки, и он ощутил ту же волну сожаления и раскаяния, что и утром на крыльце, когда сначала не узнал собственных внуков, а потом услышал про побег дочери и смерть бывшей жены: что же он наделал? Глаза наполнились слезами, а голос дрогнул, когда он заговорил:

– Пойду проверю машину.

Дети подняли головы. Неужели услышали дрожь в его голосе?

– Надо убедиться, что она заводится, – добавил он. – Мы же не хотим опоздать на турнир.

Кинник направился к двери. Последние пару лет за продуктами он ездил на «форде» пятьдесят девятого года выпуска, но полгода назад пикап ушел на заслуженный покой и Рис был вынужден пользоваться своей старой машиной. На днях, попытавшись ее завести, он обнаружил, что аккумулятор сел, так что пришлось протянуть в подвал удлинитель и подсоединить к нему зарядное устройство.

Накинув рабочую куртку, он сошел с крыльца и зашагал по подъездной дорожке, которая огибала дом и вела к деревянным дверям, врезанным в склон холма под ним. Кинник отпер навесной замок и распахнул двери в полуподвальный гараж – небольшое пространство высотой в пять футов, которое он выкопал сам и укрепил шлакоблоками. Внутри стояла его старая салатового цвета машина.

– Что это?

Кинник обернулся и увидел, как Лия смотрит на него сверху вниз, стоя на обочине подъездной дорожки.

– Это? – Рис повернулся к машине. – «Ауди» 100 GLS семьдесят восьмого года. Пожалуй, самое темное пятно на славной репутации немецкой автопромышленности.

– Это гибрид?

– Ага, гибрид машины с металлоломом. Машинолом.

Кинник чувствовал, как к нему возвращается способность шутить – вот так, во время обычного разговора, – и от этого дышалось до того легко и свободно, будто он наконец вынырнул со дна и вдохнул долгожданный воздух. Да и Лия – такая же смышленая и рассудительная, как ее мать в детстве, – уже умела поддержать беседу.

– Пробег почти триста тысяч миль, – сказал он.

– А это хорошо?

– Для машины точно нет.

Кинник наклонился и протиснулся в темный закуток гаража. Он отсоединил зарядку от аккумулятора и бросил ее на захламленную полку. Открыв переднюю дверь – свет зажегся, уже хорошо, – он проскользнул на водительское сиденье, закрыл глаза и повернул ключ зажигания. Что-то вздрогнуло и лязгнуло – скрежет металла о металл не предвещал ничего хорошего, – но тут, о чудо, машина завелась! Звук был такой, будто пару гаечных ключей забыли в стиралке, но, даже несмотря на облако болотно-черного дыма, вырвавшееся из глотки железного монстра, так определенно звучал успех!

Пока машина прогревалась, Кинник убрал с заднего сиденья книги и журналы, бросив их к другим книгам и журналам, валявшимся на земляном полу гаража.

Выбравшись из своей норы Хоббита, он выпрямился со словами:

– Гляди-ка, с первой попытки.

– Почему ты все бросил?

Кинник поднял взгляд на внучку, глазевшую на него с подъездной дорожки.

– Это твоя мама так сказала? Что я все бросил?

Как он не узнал эту девчушку сразу, только увидев на крыльце? Она не просто была похожа на мать, она была тринадцатилетней Бетани. В те годы, когда все еще не пошло под откос, они с дочерью так хорошо ладили. Тогда у нее были те же пытливые глаза, темные и миндалевидные. Те же длинные каштановые волосы. Та же прямолинейность.

– Да. Мама сказала, что ты все бросил.

– Что ж…

Забавно, что дочь выбрала именно такую формулировку. Когда Бетани была в выпускном классе, Кинник страшно боялся, что она бросит учебу. Этот страх знаком каждому родителю, но в случае Бетани все и правда могло этим кончиться: уже тогда она познакомилась с наркотиками – сначала с травкой, потом с веществами потяжелее. И отношения со старшими у нее никогда не складывались: и учителей, и школьное руководство, и родителей она стремилась подловить на лицемерии – не на пустом месте, конечно, ведь все мы люди. Селия любила говорить, что у их дочери «аллергия на конформизм». Но даже когда они с женой начали подумывать о разводе, а Бетани превратилась в угрюмую семнадцатилетнюю разгильдяйку с косячком в руке, она не решилась вот так вот все бросить. Напротив, она окончила школу, потом колледж, а теперь, смотрите-ка, – на обочине жизни ее отец, а не она. Киннику стало интересно, заметила ли иронию Бетани.

– Тогда мне не казалось, что все так серьезно, – ответил Кинник. – Я ничего не бросал, я просто… брал передышку.

Получилось ли у него объяснить? Или следует сказать что-то еще? Он совсем разучился выражать свои мысли. Нет, все-таки этого недостаточно, решил он.

– Дело было не в твоей маме. Или бабушке. Или Шейне. И уж точно не в вас с Ашером. Надеюсь, вы оба это понимаете. И я надеюсь, что Бет… твоя мама тоже это понимает. Дело было только во мне. Мне казалось, что вся планета движется в одну сторону, а я – в другую.

Внучка по-прежнему не сводила с него взгляда. Как он мог объяснить ей свое добровольное изгнание? Отчасти причиной действительно стала та ссора с Шейном. И реакция Бетани. Тот случай оказался для Кинника символом мрачного поворота в судьбе всей страны. Как журналист, как американец, как рационалист он давно смирился с тем, что двадцать процентов его соотечественников – алчные засранцы. Но в 2016 году алчные засранцы объединились с тупыми засранцами и засранцами-параноиками в монолитный электорат, и Кинник понял, что сильно недооценивал их число. Сколько бы они ни составляли – полстраны или меньше, – такое количество засранцев вокруг себя он вынести не мог. Особенно в собственной семье.

Но, если уж говорить начистоту, причина не сводилась к соотечественникам, многие из которых лишь показали свое истинное лицо – растерянное, испуганное, равнодушное, – проголосовав за клоуна, расиста и мошенника. Нет, проблема была вовсе не в них. В большинстве своем люди просто повелись на обещания низких налогов, или насмотрелись бреда по телику, или, как Шейн, случайно провалились в псевдохристианскую лжеконсервативную выгребную яму. А может, просто сдались, поверили, что система насквозь прогнила, что нет разницы, какую партию выбирать. Или – кто знает, – может, они действительно тосковали по какому-то фантомному прошлому.

Что бы ни стояло за их решением, Кинник видел во всем этом лишь печальное следствие многолетнего культурного упадка, который он имел несчастье наблюдать воочию: в ряды правительства просачивались поп-звезды, из-за кабельного телевидения вымирали газеты, всю мировую информацию засасывало в гигантскую черную дыру, полную чуши, откровенной лжи и дерьма, – интернет, а в качестве вишенки на торте худшего человека в Америке избрали президентом. Внутри Кинника разрасталась пустота, похожая на депрессию. Наверное, неспроста эта глубинная тоска поселилась в нем как раз в тот момент, когда закончились его отношения с тогдашней подругой, Люси, когда его «попросили» из газеты, когда он потерял карьеру, важную не только для него, но и для общества, и – как Кинник наивно полагал – для демократии.

Да, проблема была в нем самом – это он облажался, он не смог приспособиться, смириться с этой пошлой, грубой идеократией, он не захотел признавать, что таков теперь мир. Так что… он взял от него передышку. Переехал на клочок земли, доставшийся ему в наследство от недоделанного деда-овцевода. Но как только он начал возводить эту невидимую стену, стирать свои следы, он уже не мог остановиться. Так продолжалось до сегодняшнего дня, когда Кинник вдруг осознал, что вот уже год живет исключительно в своей голове и непостижимым образом докатился до того, что даже не узнает собственных внуков.

– Я нахожу полезным проводить большую часть времени в одиночестве. – Кинник наконец нашелся с ответом. – Общество, даже самое лучшее, скоро утомляет и отвлекает от серьезных дум[7].

Лия недоуменно уставилась на него.

– Полагаю, Торо не было в списках рекомендованной литературы?

– Кажется, нет, – сказала Лия.

– Ну конечно, нет. – Кинник постарался изобразить на лице образцовую дедовскую улыбку, и снова в голове промелькнуло: О, Селия. О, Бетани. Мне так жаль.

– Что ж, тогда… – Кинник прокашлялся. – Как смотришь на то, чтобы отвезти твоего промокшего братца-вундеркинда на шахматный турнир?

Он направился к дому, но девочка не сдвинулась с места.

– Я должна предупредить… – она поморщилась, – что в шахматы он играет примерно так же, как прыгает через ручьи.

Кинник улыбнулся.

– И ты хочешь пропустить такое зрелище?

В День благодарения в 2016 году Кинник отъехал от дома дочери, не имея ни малейшего представления, куда ему направиться. Костяшка безымянного пальца на правой руке пульсировала – видимо, ударив Шейна по его чугунной голове, он сломал какую-то косточку. Рис даже немного расстроился, что зять не ударил его в ответ, но нужно было отдать Шейну должное: несмотря на все свое бахвальство, к насилию тот склонен не был. Кинник мчал на север по трассе I-5 сквозь клочья тумана, а мобильник, словно осуждая его, попеременно то жужжал, то трезвонил на пассажирском сиденье. Кинник потянулся за ним, не останавливая машину, и начал читать всплывшие на экране сообщения, изредка посматривая на дорогу. Селия писала что-то в духе «Разворачивайся, мы и так тебя поняли», а Бетани – «Не вздумай возвращаться».