Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 33)

Осознав с годами свою проблему, Бетти удавалось в течение почти десяти лет с Шейном держать это чувство под контролем (отчасти благодаря терапии), но все же в первые месяцы карантина она снова услышала в голове знакомый голос: беги! – на этот раз из-за мужа, чья вера становилась все более фанатичной.

С Шейном она познакомилась на собрании Анонимных наркоманов, вскоре после того, как ушла от Дага. Тогда она пыталась слезть с кокаина, любимого наркотика Дага, а Шейн завязал с метом и только-только начал погружаться в христианство. Бетани тронуло, с какой искренностью он принял религию. На самом деле их сблизила именно идея духовного «подчинения высшей силе». Вместе они читали Библию, вступили в молитвенную группу для молодых пар и нашли в Грантс-Пассе классную большую церковь, которую в шутку прозвали «Христи-Ленд», – там собиралось много приятных молодых христиан, а на службах пели под гитару.

Но Шейн по натуре своей был искателем. Его не устраивала спокойная, мирная церковь без евангельского пыла с простыми истинами вроде «поступай с ближними так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Ему нужно было развитие: выше, глубже, дальше, он жаждал ответов, искал смыслы, соединял точки. То, что он читал и слушал, постепенно наполняло его бессмысленный мир смыслом. На работе – сначала пока стелил ковры, потом уже за рулем, развозя овощи оптом, – он слушал ток-шоу по радио и под влиянием этих программ стал утверждать, что пора сменить церковь, найти пастора, который не боится говорить правду – о том, как секуляризм и социализм разрушают Америку. Он искал, как сам говорил, церковь, которая «больше опирается на Слово Божье», «готова к последней битве со злом» и «борется за возвращение Америки к ее истинному, Богом данному предназначению».

Бетани рассказала своей терапевтке, что в последние пару лет Шейн все больше увлекался теориями заговора. И чем глубже он в них погружался, тем явственнее в ней просыпалось давнее желание сбежать. Хотя до уровня плана дело так и не доходило. Мечты наяву – не больше. Иногда в своем воображаемом сценарии Бетани хватала детей, усаживала их в машину и просто уезжала. («Куда?» – спрашивала Пегги. «Не знаю, – отвечала она. – Об этом я даже не думала».) А иногда она представляла себе почти романтическую фантазию: появляется красавчик на мотоцикле, она выбегает из дома и запрыгивает к нему за спину без шлема, оставляя Ашера и Лию на попечение Шейна. Шейна, который, несмотря на свою фанатичную религиозность, был заботливым и чутким отцом, мастером по строительству домиков на деревьях и метанию снежков; черт возьми, он даже готовил неплохо – по крайней мере, все, что можно было зажарить на гриле. Он справился бы (утешала себя ее версия из фантазии), смог бы вырастить детей в одиночку.

– Не то чтобы я правда собиралась так поступить, – сказала она Пегги. – Наверное, это была реакция на то, что я чувствовала, на эту клаустрофобию.

Но раньше она никогда не связывала это чувство с отцом.

– То есть вы думаете, что все это имеет какое-то отношение к… папе?

Ох уж эта терпеливая улыбка на лице Пегги и ее пристальный, немигающий взгляд через огромные аквариумные очки. Это была вторая причина, почему терапия порой бесила – наряду с бесконечными повторениями и вопросами в духе «И что вы при этом почувствовали?». Бетани казалось, что Пегги все время старается аккуратно подвести ее к какой-то очевидной мысли. Она сразу вспомнила пожилого учителя геологии из старшей школы, который не оставлял попыток заставить учеников произнести нужное ему слово. («Крип?.. Ну же, ребята. Эра зарождения жизни? Когда происходила большая часть геологической истории Земли? Крипто?.. Неужели никто не читал? Криптоз?.. Кто-нибудь?»)

Бетани посмотрела на часы на стене. Без четырех минут четыре.

– Пегги, ну скажите мне. У нас осталось всего ничего, дети вот-вот вернутся, а это, кажется, правда важно. У меня нет времени играть в угадайку.

Пегги рассмеялась, и одно ее плечо на мгновение исчезло на размытом фоне «Зума».

– Конечно, простите. Просто это любопытно: вы говорите, что годами чувствовали одно и то же – желание сбежать, исчезнуть, раствориться. И, похоже, оно связано с пропастью, возникшей между вами и вашим отцом после того, как вы увидели его с другой женщиной, до развода родителей. Отцом, который когда-то был для вас самым близким по духу человеком. В тот день вы увидели нечто, что ранило вас, и долгие годы молчали, хранили этот секрет. Его секрет. А теперь вспомните, что делает ваш отец, когда у него случаются неприятности? Исчезает. Сбегает. Как тогда, в прошлом, – от вас с мамой. Как сейчас, когда он решил сбежать от цивилизации в дом посреди леса. И это то, чего вам самой всегда хотелось. Возможно, вы неосознанно усвоили эту модель поведения. Возможно, ваше желание сбежать – это реакция на мужчин, которые так или иначе напоминают вам отца. И, возможно, вы с ним уже двадцать лет бежите друг от друга.

Вот он – третий и самый раздражающий минус терапии. Когда наконец находишь ответ, он оказывается до смешного очевидным. Таким простым. И все время был прямо перед носом. Бетани подозревала, что работать психотерапевтом на самом деле довольно скучно: день за днем к тебе приходят люди – прозрачные, как аквариумы на ножках. В них плещется вода, и они жалуются, что не могут до конца разобраться, что с ними, но чувство такое, будто внутри кто-то плавает.

И что вы при этом почувствовали?

Бетани почувствовала, что у нее в голове взорвалась маленькая бомба. Она всегда думала, что трещина в их отношениях с отцом появилась в День благодарения в 2016 году – и виной тому удар, прогремевший за праздничным столом. Но что, если все началось гораздо раньше – в день, когда она едва не лишилась девственности и увидела своего отца с другой женщиной?

У нее вдруг возникла совершенно безумная идея: собрать детей, девятилетнюю Лию и пятилетнего Ашера, и рвануть на машине на север. Десять часов пути в самый разгар глобальной пандемии, только чтобы увидеться с отцом в его лесной глуши. Спросить, видел ли он Бетани в тот день, когда пятнадцатилетняя она проехала мимо с парнем, возомнившим себя наркобароном. Спросить, кто тогда был с ним на крыльце. Спросить, почему он все время ею так разочарован. Спросить, каково это – вот так исчезнуть из жизни всех, кому ты дорог. Внезапно она поймала себя на мысли, что именно этот неуловимый, упрямый, доводящий ее до белого каления старик может быть ключом к ее собственному беспокойному сердцу.

На экране ноутбука Пегги, ее терапевтка, подалась вперед:

– Могу я спросить, о чем вы сейчас думаете, Бетани?

– О чем я думаю? – Бетани рассмеялась. – О криптозое.

– Что ж, – сказала Пегги, бросив взгляд на часы, – давайте начнем с этого в следующий раз.

Было что-то жуткое в том, чтобы три дня спустя, той странной весной 2020 года, ехать по шоссе с детьми и почти не видеть встречных машин. Уже несколько недель они с Шейном обсуждали, как непривычно смотреть на пустую улицу перед домом, как странно видеть небо без самолетов и белых полос в вышине. Но оказаться совсем одной на шоссе? Такого опыта у Бетани еще не было. На обочинах были брошены огромные грузовые фуры, будто их водителей похитили пришельцы. Помощник шерифа, одиноко стоявший на эстакаде, сунув руки в карманы, проводил их взглядом, когда они проехали под мостом. Примерно раз в пять миль на дороге все-таки появлялась какая-то машина, и это казалось чуть ли не встречей выживших после Апокалипсиса. Бетани думала: куда, интересно, ты едешь? Другой водитель, должно быть, думал то же самое: а ты куда?

Ашер почти всю дорогу спал на заднем сиденье в детском кресле. Лия, сидевшая спереди, молча смотрела в окно, пока они мчались через марсианские пейзажи Центрального Орегона и Восточного Вашингтона: иссушенные каньоны, кратеры, останцы, острые выступы скалистых предгорий; заброшенные заправки, покосившиеся амбары и одинокие фермы, мили и мили полей – пшеница, соя, лук; гигантские металлические ветряки с медленно вращающимися лопастями. Все вокруг казалось таким пустынным, таким далеким от дождливой, изобилующей растительностью стороны Каскадных гор, где они жили. А потом – внезапно – перед ними открылась Колумбия: могучая темная река, будто вобравшая в себя всю воду с этих иссушенных плато, пробивала себе путь через скалы, стремясь к морю.

Когда Бетани сказала Шейну, что хочет съездить в Спокан к маме, а потом заодно навестить отца – без него, – он был категорически против. Как и всегда, когда он пытался разыграть свою новоприобретенную карту божьего наместника – жена, повинуйся мужу своему, как Господу, – она просто рассмеялась ему в лицо. Шейн же надул губы, что означало, что его бесконечно ранимая душа вновь была ранена.

– Это из-за того, что я сказал твоей маме? Про уханьский грипп?

– Нет, – ответила она. Но подумала: еще как да.

Селия любила Шейна – ее не отпугивали его громкие, категоричные высказывания по поводу и без. Она знала, что за всей этой бравадой Шейн Коллинз на самом деле порядочный человек с добрым сердцем. И очень хороший отец. Но, как бывшая медсестра, мама Бетани не смогла стерпеть, когда его странные теории заговора добрались до коронавируса. («Неужели он правда думает, что три миллиона врачей и медсестер сговорились и… просто так выдумали мировую пандемию? От скуки? Он вообще в курсе, что тысячи и тысячи людей умирают? Что мы делаем все, что в наших силах?»)