Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 31)

– Убери ты уже эту штуку, – сказал он, вытирая глаза. – Что, думаешь, мимо лось пройдет?

– Так не сезон. На лосей осенью охотятся, – отозвался Брайан и потянулся на заднее сиденье за чехлом для винтовки. – Весной у нас сезон «защити друга от расистских ублюдков».

– Я просто не хочу, чтобы ты случайно пристрелил меня.

Брайан показал Киннику ленточку, приколотую к кожаному чехлу:

– Знаешь, что это?

Лента была узкая, серая по краям, с темно-зеленой полоской посередине и двумя желтоватыми линиями по бокам.

– Значок бойскаута за упрямство?

– Награда за меткую стрельбу. База ВВС «Лэкленд», 1982 год. Вторым по меткости был в отряде. Шестьдесят восемь мишеней из восьмидесяти. Знаешь, что сказал наш главный? «Отлично стреляешь, Кочиз»[31].

Кинник поморщился. У него часто возникало желание извиниться перед Брайаном за всю ту чушь, что говорили другие белые.

Брайан бережно убрал винтовку в чехол:

– Твой дружок-коп жить будет?

– Думаю, да. Операция вот-вот начнется. Там с ним Люси.

– А сам ты как? Ты-то в порядке?

Кинник кивнул.

– Не люблю больницы.

Теперь он редко вспоминал мать. Та легла в больницу в Сиэтле – срочная операция по удалению желчного пузыря – и просто не вышла из нее. Кинник учился в университете и узнал обо всем уже постфактум, но до сих пор не мог осмыслить внезапность произошедшего, будто время сыграло с ним злую шутку. Вот мама была жива – и вот… ее уже нет. Просто нет. Бедная Селия. Как же страшно ей, наверное, было. Он вспомнил, как они вместе делали прививки от гриппа – ей обязательно нужно было держать его за руку и смотреть прямо в глаза; он не мог представить, каково ей было в одиночку проходить через химиотерапию. Или лучевую терапию. Был ли с ней Корт? Была ли Бетани с ней до последнего? Вдруг она умерла совсем одна? Его затошнило от мысли, что он даже не знает, как умерла его бывшая жена.

Он поднял глаза. Брайан тоже смотрел на больницу – с тем же знакомым, болезненным выражением. Кинник знал, что тот потерял обоих родителей, сестру и племянника из-за рака. У двоих из них были редкие формы саркомы. Именно по этой причине они с Джоани и начали движение за ликвидацию хвостохранилища.

Кинник повернулся к Брайану:

– Спасибо. Ты настоящий друг.

Брайан кивнул:

– X̣est sx̣ĺx̣aĺt[32].

Добрый день. Это была фраза на языке салишей, которую Кинник не раз слышал от Брайана, его личная реплика – универсальная, сухая, будто точка в конце разговора. Она могла значить все что угодно от «Увидимся» до «Хороший денек, чтобы умереть». Брайан убрал чехол с винтовкой на заднее сиденье.

Кинник еще раз обернулся на больницу, где Чаку уже должны были делать операцию. Каким бы чокнутым ни был этот бывший коп, Киннику сейчас его отчаянно не хватало. Что он там сказал этим утром в кофейне?

– Как настрой, напарник? – обратился Кинник к Брайану. – Отыщем мою дочь?

Что случилось с Бетани

Она слишком накурилась.

Дело было весной 2002 года. Старшая школа. Десятый класс. Травка Моники. Точнее, травка парня Моники. Ну ладно, травка сводного брата парня Моники, красавчика Коннора Бранда, мрачного старшеклассника, который утверждал, что лично знаком с поставщиками элитной травки из Канады, потому что когда-то играл за юниорскую хоккейную команду – до того, как получил травму колена и сменил спорт на торговлю мордашкой (и травкой). Коннор, скользивший по школьным коридорам, будто все еще на коньках, до сегодняшнего дня даже ни разу не взглянул на Бетани; теперь же он стоял на ее кухне и мечтательно смотрел, как она пытается сделать ему сэндвич руками, которые вдруг превратились в огромные моржовые ласты.

– Этот салат какой-то странный, – сказала Бетани, протягивая лист латука Монике и Коннору. – Смотрите. Он не слушается.

– Я тебя предупреждала, – сказала Моника.

– Я серьезно. Он не хочет ложиться на сэндвич.

– Я все равно не люблю латук, – сказал Коннор. Он взял лежащие перед ней ломтики хлеба с тунцом, сложил их вместе и откусил. – Спасибо.

Бетани осталась стоять с непослушным листом салата в руках.

– Ты слишком накурилась. – Раздражение в голосе Моники как бы говорило: надо было меня слушать.

Похоже, она была права. Как и предостерегала подруга, травка оказалась посильнее того придорожного компоста, что они обычно курили. Бетани чувствовала себя так, словно на ее плечи и грудь кто-то аккуратно надел спасательный круг счастья. И шлем… всезнания? Нет, бред какой-то. Совсем не так. Казалось, будто ее кожа ожила, поры раскрылись, нервные окончания напряглись – она была одновременно слишком сосредоточенной и слишком сонной, тревожной и умиротворенной, расслабленной и возбужденной, бурлящей энергией… Она будто… будто не до конца понимала, это был лучший приход в ее жизни… или худший?

– У нее паранойя, – сказал Коннор.

– Нам пора возвращаться, – сказала Моника.

– У меня рот все время открывается, – сказала Бетани.

Коннор, наблюдавший, как девчонки спорят, снова откусил от сэндвича.

– Посмотри на мой рот, – настаивала Бетани.

– Ты говоришь ерунду, – сказала Моника.

– Я не говорю ерунду. Я говорю, что у меня рот все время открывается!

– Ты что, на уроке французского? Я тебя не понимаю.

– Я не на французском говорю!

– Боже, я же пошутила!

Бетани почувствовала, как ее охватывает паника.

– Ты издеваешься надо мной?

– Он милый, – сказал Коннор, чавкая тунцом и майонезом. – Твой рот.

– Нам надо идти, – сказала Моника. – Сейчас же.

– Я не могу пойти вот так! – Бетани указала на свое лицо непослушным листом салата.

Стойте, Коннор Бранд только что сказал, что у нее милый рот?

– Мы пропустим английский.

– Я говорю по-английски!

– Я сказала, мы пропустим урок английского! – Моника была уже на грани. – Господи, Бет!

– Блин.

Бетани совсем не хотела пропускать английский. Это был ее любимый предмет. Но в школу, с этим бешеным салатом, ластами вместо рук и незакрывающимся ртом, – ни за что.

Они уже прогуляли информатику, но это ладно – урок был откровенно неинтересным и… в общем, скучным прямо до зевоты. Учитель, мистер Кутчер (Бетани называла его «мистер Навозная Куча»), только усугублял ситуацию, обращаясь с ними так, будто они были диковинками на выставке. На курс ходило только три девчонки, и он вечно повторял что-то вроде: «Как мило, девочки изучают информатику!» – будто на дворе стоял 1958 год и они вместо домоводства записались на автодело, чтобы найти себе мужа.

Урок информатики шел пятым, сразу после большой перемены на обед, а значит, был идеальной мишенью для прогулов – поскольку кампус был открытый, они могли сходить перекусить в ближайшем кафе и вернуться в школу позже или вообще свалить, не тратя время на обед. Как сегодня, например, когда они с Моникой оказались в машине Коннора под эстакадой и вместе с ним и Иэном, парнем Моники, как следует накурились. Иэн потом вернулся в школу – у него была тренировка по футболу, – но Коннор сказал, что проголодался, и Бетани тут же вызвалась приготовить ему сэндвич с тунцом у себя дома, в четырех кварталах отсюда (родители днем были на работе). Они с Моникой тогда обменялись многозначительными взглядами. Взгляд Бетани умолял: давай с нами, а взгляд Моники ответил: я не хочу прогуливать, на что Бетани возразила: это же просто информатика, а Моника закатила глаза: ладно, но мне все это не нравится, и обещай, что мы вернемся к английскому, и вот – пам-пам – Коннор Бранд собственной персоной стоит у нее на кухне! Ест ее сэндвич с тунцом! А она держит в моржовых ластах лист упрямого салата.

Но Моника была права. Шестым уроком стоял английский с мисс Кэндлесс, которая, как они обе были уверены, спала и с мужчинами, и с женщинами (у них не было доказательств, просто она два года жила в Испании и казалась клевой) и которая давала им почитать всякие дерзкие феминистские книжки из своего списка для чтения. Нет, на шестой урок вернуться нужно было обязательно.

– Сейчас я доем и отвезу вас, – сказал Коннор.

– Все, достало. Я пошла, – вдруг сказала Моника и выскользнула через заднюю дверь, прежде чем Бетани успела куда-нибудь деть салат.

– Что это с ней? – спросил Коннор.

Бетани открыла шкафчик под раковиной и наконец выкинула злосчастный латук в ведро. Ну вот, хотя бы с этим покончено. Она начинала приходить в себя. Дурацкого салата больше не было. Но, похоже, теперь на нее взъелась лучшая подруга. Может, они подберут ее по пути в школу и Бетани извинится? Но за что? За то, что она слишком накурилась?

– Кажется, торопиться нам теперь незачем, – сказал Коннор. – Может, покажешь мне свою спальню?

Погодите-ка. А хотела ли Бетани показывать Коннору Бранду свою спальню? Не то чтобы у нее был готов ответ на этот вопрос. Хотела ли она пойти с красавчиком Коннором Брандом на дискотеку? Да, пожалуйста. Хотела ли, на глазах у всей школы, держаться с мрачным и загадочным Коннором Брандом за руки? Еще бы. Хотела ли, если уж на то пошло, потискаться с секси Коннором Брандом в его черной «джетте»? Конечно. Но он впервые заговорил с ней всего час назад – «Ну что, подружка Моники, хочешь дунуть?» – и теперь вдруг экскурсия в спальню? Это было как-то… ну… резко. Даже немного стремно. Видимо, и сам Коннор это понял, потому что тут же попытался нагнать пропущенные шаги между сэндвичем и сексом – пересек кухню, обнял Бетани и поцеловал, и сначала ей показалось странным, что у одного из самых горячих чуваков школы изо рта несет тунцом, но потом она вспомнила, что сама приготовила ему сэндвич, и все встало на свои места, и это было даже мило, так что она приоткрыла рот и ответила на его поцелуй, но тут же растерялась, не зная, куда ей деть руки, в то время как руки Коннора были уже везде и скользили по ее спине, попе, талии, поэтому она положила одну моржовую ласту ему на затылок, а вторую на грудь, и это было реально приятно…. может, и правда показать ему спальню? Хотя стоп, у нее же над кроватью постер «Городских парней»[33] висит, стыд какой… ей что, типа, десять? А еще… стоп-стоп-стоп… она что, сейчас реально потеряет девственность? Вот так? Прогуливая школу, под кайфом, с чуваком, которого едва знает? И – погодите – его рука что, залезла ей под футболку?.. И тут она услышала на крыльце знакомый звук шагов и…