Джесс Уолтер – Гражданин Винс (страница 50)

Вот и все. Есть то, во что ты веришь, и есть то, чего ты хочешь. И это, в общем, неплохо. Но в конечном итоге это только мысли. История, как и любая отдельно взятая жизнь, складывается из действий. В какой-то момент мысли, веры, решения отпадают, остаются одни только поступки. Бармен отходит от телевизора и улыбается Винсу.

— Извините, — говорит он. — Ваше время вышло.

Глава VIII

Спокан, штат Вашингтон

4 ноября 1980 г., вторник, 00:03

Винс стоит в тени освещенной фонарями улицы у «Берлоги Сэма», держа руки в карманах. Еще рано, но он видит Сэма за окнами. Винс вынимает изо рта жвачку и бросает ее на землю. Холодно. «Берлога» перед ним сияет, как деревенский очаг. Ему кажется, что он готов настолько, насколько возможно.

Поднимается по ступенькам. Дверь поддается не сразу, но все же впускает его в теплое фойе навстречу улыбающемуся Эдди, который держит поднос с куриными отбивными.

— Здорово, Сэм.

— Черт побери, Винс Камден! Где пропадал?

— Путешествовал.

— Тут про тебя спрашивали. На днях даже полиция заглядывала.

— Да. Я с ними говорил. Там все улажено.

— Кого, говорю, вам? Винса Камдена? Черт, валите-ка вы отсюдова, потому что Винс Камден самый законопослушный гражданин из всех, входивших в эту дверь. — Эдди подмигивает. — А этот гребаный умник, полицейский, знаешь, что мне ответил? «Извините, Сэм, но это мне ни о чем не говорит». — Эдди запрокидывает голову и хохочет. — Рубит фишку сукин сын. — Он опускает взгляд на поднос с курицей. — Для игры рановато.

— Да, знаю, — отзывается Винс. Идет вслед за Эдди в столовую, садится у стойки, пока тот перекладывает отбивные в сковородки с маслом. В темной столовой за его спиной никого нет. Свет горит только в кухне, и создается впечатление, что Эдди готовит на сцене.

— Этот приезжий, Рей, тоже о тебе выспрашивал, — говорит Эдди и осторожно наливает Винсу виски из бутылки под столом.

— Он часто заходит? — Винс кладет на стол пятерку. Одним движением Эдди смахивает пятерку и оставляет трояк.

— Рей-то? Последние несколько дней каждую ночь ошивается, приходит около двух, к девчонкам пристает, дурью мается. В карты он играть не мастер, а вот к бабам подход знает, по-моему.

Жди, пока сами подойдут. Проще пареной репы.

— Так куда ты ездил? — интересуется Эдди.

— Домой на пару дней.

Эдди отрывает взгляд от сковородки.

— Шутишь? А где твой дом?

— В Нью-Йорке.

— Ну да, слышал. У тебя там друзья остались?

— Нет.

Винс сам удивляется, услышав свой ответ. Там у него друзей не осталось. Теперь его друзья здесь. Когда же определенное место перестает быть домом?

— И у меня, — говорит Эдди. — Сынок в Сиэтле живет, но он со мной не разговаривает. В Индиане сестра и племянники, но я к ним не езжу. А кроме них… остальные давно на том свете.

Винс покачивает виски в стакане, вдыхает аромат курятины и тепло от плиты.

— Считать не пробовал?

Эдди поднимает глаза.

— Считать?

— Ага. Сколько умерших ты знаешь. Я тут на днях попытался.

— Да ну?! И сколько набралось?

— Бросил считать после шестьдесят третьего.

Эдди смотрит на него, словно ждет, что ему переведут, потом отмахивается покрытым панировкой куриным бедром.

— Черт, да я в год по шестьдесят три теряю! Пролистываю передовицу, спорт, юмор, сразу к разделу некрологов. Чтобы убедиться, что меня там нет. — Он говорит и щипцами переворачивает куриные ножки и бедра в черных сковородках на всех четырех конфорках. — Не, мне это не надо считать, Винс. Когда твое время истекает… сам знаешь. — Эдди поднимает голову и встречается взглядом с Винсом. — Ты еще молод. И, наверное, в твоей жизни соотношение приглашений на свадьбы и похороны один к одному. Я вот и не припомню, когда последний раз гулял на свадьбе. Зато на похороны каждый месяц хожу, черт подери. — Эдди несет сковороду к раковине. — Я так устал от похорон, что, пожалуй, свои пропущу.

Винс открывает рот, чтобы выдать что-то умное, но вмешивается то ли суеверие, то ли просто страх, и он решает промолчать. Поднимает стакан за здоровье Эдди и допивает виски.

Картежники появляются по одному, и каждый раз, когда дверь открывается, Винс напрягается, но вместо Рея получает улыбки, рукопожатия и похлопывания по плечу.

— Что, еще хочешь бабок из нас вытрясти? — Джекс чуть ли не обнимает его. Виски пьется легко. Не успев опомниться, Винс уже сидит на привычном месте за привычным столом, смотрит в карты, которые скользят в его пальцах, словно жидкость. Он в который раз поражается тому, как всегда складываются карты, тому, что они никогда не подводят и не выдают. Он мог проделывать это сотни раз и ни разу не облажаться. И каждый раз карты будут тасоваться так же безупречно, как вода из двух кувшинов, слитая в один. И разве можно в такой момент, когда ты способен творить чудеса, когда ты способен воспарить, бояться столь грубо сработанного предмета, как Рей-Прут, столь приземленного и простецкого? Он бросает карты по столу, они скользят по гладкой поверхности и останавливаются точно там, где ему хочется. Неужели этой ночи так трудно не кончаться, а этой игре продолжаться вечно?

Джекс поднимает свои карты.

— Моя жена решила от меня окончательно уйти, так мы с нею целую ночь пытались во всем разобраться. Я ей говорю: «Да ладно тебе, детка». И спрашиваю: «Ну что случилось?» А она мне: «Ты глуп». Или: «Ты бесчувственный. Тебе бы только пожрать да футбол посмотреть. Ты не слушаешь, что я говорю». Или: «Ты мало зарабатываешь». Или: «Плохо относишься к моим родственникам». Мама, роди меня обратно, у нее этого списка часа на четыре хватило! А потом она ушла. Сложила в сумку одежду и выкатилась за дверь.

Винс смотрит в свои карты.

— В ту ночь я впервые за двенадцать лет спал один, — признается Джекс. — И ни хера не выспался, кстати. Все смотрел на ее половину кровати. Подушка под покрывалом. Она так двенадцать лет кровать заправляла. А теперь что же, так навсегда и останется? В конце концов, я проснулся в четыре утра. Весь в поту, аж простыня прилипла. Только пот не от жара. Холодный пот. Бывало с вами такое?

Джекс кидает два доллара для затравки.

— И вот еще, я никогда не запоминаю сны. Никогда. Но той ночью почему-то… в четыре утра сон так четко ко мне вернулся, как наяву. Вот прямо как будто так все и было. Во сне я, значит, на футболе, лучшие места на стадионе за всю мою жизнь. Играют «Рейдерс» и «Долфинс». И «Рейдерс» добивают «Долфинс». Шула[46] рыдает.

Винс откусывает от куриной ножки — горячей, жирной, идеально прожаренной, — пьет виски, отвечает на ставку.

— Нет, я люблю футбол. Но он мне никогда не снился. На следующее утро беру я газету и вижу, что по программе играют чертовы «Рейдерс» с чертовыми «Долфинс», ну прям как в моем сне. Может, я, конечно, краем уха слышал, что они будут играть и это засело в моем — как это называется? — подсознании? Но клянусь Богом, я понятия не имел, что будет матч между этими двумя командами! Так что, я думаю, это знак, правильно?

Джекс делает глоток из большой бутылки шампанского, которую зажимает между ногами, похожими на стволы деревьев.

— За час до первого вбрасывания я поспрашивал и узнал, что «Рейдерс» уступают шесть очков. Я подумал, неспроста это все, и поставил на Окленд, да на такой счет, будто Мохаммед Али дерется с Барри Манилоу, так его за ногу. Круче не бывает. В кредит. Поставил все деньги, которых у меня нет.

Кто-то присвистывает. Все один за другим ставят или пасуют, не сводя глаз с Джекса.

— Ну вот, ставлю и чувствую себя полным придурком. И весь день потом чувствовал. Как будто промахнулся не по-детски. Господи, у меня нет работы, и я собрался поставить две штуки из-за вшивого сна? Ужасная игра. «Рейдерс» никак не могли сдвинуть мяч. За минуту до конца «Долфинс» всухую выигрывали тринадцать очков. И от моих шести очков толку, что с козла молока.

Все улыбаются, подаются вперед.

— Ну вот, сижу я там, жду, что потеряю две штуки, и тут вдруг все в голове прояснилось: Пегги ушла, мне светит банкротство. Это же целая цепочка неверных решений, целая жизнь сплошного облома, нет, правда. И как только я себе в этом признался, случилось чудо, мать его: Стаблер навешивает им, и не кто-нибудь, а чертов Фредди Белитников проходит за защитника и — бац! — за сорок секунд счет уже тринадцать — шесть. Осталось всего ничего, нужен перевес в одно очко. И ставка — моя. Я не выиграл… но и не проиграл. Вот такая херовина. В смысле: я хотел выиграть. А почему бы и нет? На самом деле. Чего еще желать такому человеку, как я… кроме как не проиграть?

Все за столом улыбаются и кивают.

— Ну вот, они сравнивают счет, и впервые за многие годы я начинаю молиться, прикиньте! Не то чтобы молиться, а скорее заключаю сделку. Ну, знаете, как когда ваша жена находит чужой лифчик или присяжные рассматривают улики?

Все понимающе усмехаются.

— «Клянусь, что схожу в церковь. Перестану пить. Буду заниматься детьми, навещу старых пердунов». Я молюсь, а игроки Майами чешут к линии, тут у меня молитвы кончаются, и я обещаю сделать все, что угодно, если они забьют. «Съем дерьмо с тротуара. Отсосу у собаки».

Головы запрокидываются. Из глаз текут слезы.

— На все согласен, лишь бы забили. Ну, давайте! Надо всего на одно сраное очко их опередить. Во сне смогли ведь! Все будет хорошо, понимаю я, и тут, не успел я об этом подумать, как — бац! — свечка. Конечно, Бог не допустил бы, чтобы я продул эту игру. Мы с ним оба знаем, я не заслужил проигрыша. Ну вот, мяч летит высоко над головой ловца, я выскакиваю из кресла и жалею, что не умер… и тут, черт меня раздери, этот сукин сын, задний полузащитник, проделывает самый потрясный финт из всех, что я видел в своей жизни. Он подпрыгивает и непонятно как хватает мяч на лету…