Джесс Уолтер – Гражданин Винс (страница 49)

Клэй качает головой.

— Я не просил твоей защиты. Назови мне его имя, черт побери! Если сам боишься продолжать, так хоть под ногами не путайся.

Клэй роется в кармане и, достав что-то, держит под столом обеими руками.

Винс улыбается.

— Посмотри под стол, Винс.

— Да пошел ты, Клэй.

Клэй на мгновенье поднимает предмет — что-то мышино-серое — и тут же опускает его под стол.

— Застрелишь меня? — удивляется Винс. — Здесь? В «Диксе»? Есть ведь заведения, где свидетелей будет больше. Хотя сейчас ничего на ум не приходит.

Клэй озирается на людей за столиками и в машинах.

— Поедем покататься, — заключает он.

— И куда же, Клэй?

— Не знаю. В лес.

— В какой лес?

— Не знаю. Что у нас, лесов мало?

— А кто станет держать пушку, пока ты будешь рулить?

— Я.

— И каким образом? Сидя рядом со мной? Стоит тебе перевести взгляд на дорогу, и я ее у тебя отниму.

— Ты поведешь.

— Я не поведу машину в лес, где ты собираешься меня пристрелить.

Клэй смотрит в стол, пытаясь сообразить.

— Черт подери, Винс! Если не хочешь давать мне больше денег, скажи хотя бы, как зовут этого человека!

— Послушай, Клэй. Этот парень из тебя все соки выжмет без остатка, заставит тебя украсть все кредитки, какие только можно, а потом сбросит твое бездыханное тело в реку. Понятно?

— Я серьезно, Винс. Последнее предупреждение.

Винс откидывается на спинку стула.

— Неделя какая-то дурацкая выдалась, Клэй. — Он берет палочку картофеля-фри. — Я спал всего несколько часов за… не знаю, дней пять, что ли? Стоит обернуться, кто-то начинает мне угрожать. Вообще пушку на меня наставили впервые, но, должен признаться, впервые же мне ни капельки не страшно.

Губы Клэя мелко дергаются. Наконец он кладет пистолет на столик.

— Черт, Винс. Это несправедливо.

— Это уж точно. — Винс берет пневматический пистолет за ствол, открывает маленький затвор и вытряхивает на ладонь единственную пульку калибра 18 мм. — Несправедливо.

Наступает такой момент, когда сделано все, что возможно. Карты разыграны, стратегии применены, ошибки совершены. Разные люди встали на свои места, и можно только ждать — больше нельзя бегать, играть в политику, идти на компромисс и просить. Будет то, что будет. Остается лишь позволить игре исчерпаться самой. В это мгновенье время измеряется вздохами, сожалениями и иронией. Это и есть секунды, минуты и часы ночи накануне.

Винс идет, подняв голову, глядит на верхушки зданий — быстрый осмотр архитектуры для всеобъемлющего запоминания — профили переделанных многоквартирных домов, десяток симпатичных офисных центров. Выбирая лучшее строение Спокана, он отдает свой голос девятнадцатиэтажной махине с террасами — Полсон-билдингу в стиле деко. Есть еще несколько неплохих кандидатов. Конечно, здание окружного суда весьма внушительно, гостиница «Девенпорт» тоже ничего, хотя восхищение местных жителей этой обшарпаной старой развалиной слегка зашкаливает. Винс полагает, что подобный отель найдется в любом крупном американском городе. В любом городе есть своя крошечная «Плаза». Он входит в «П. М. Джакой», газетный ларек на углу, и покупает себе на будущее хорошую сигару. Смотрит на часы: четверть шестого. Первое, что нужно убить, — время.

Винс поворачивает на Спраг-авеню, лучший ряд баров в городе. Человек отчаянно хватается за укорачивающиеся светлые вечера августа и сентября, но когда приходит осень, эта ранняя темнота оказывается неожиданно приятной. Каблуки стучат по замерзшему скользкому тротуару. Винс проходит мимо двух неплохих кандидатов, заходит в холл гостиницы, где толпятся немногочисленные клиенты, а над стойкой бара работает телевизор. Он отодвигает высокий табурет, удивляясь, насколько естественно ноги встают на подставку у стойки, — и зовет бармена.

— «Бим»[42] с колой.

Парень наливает, Винс заводит разговор.

— Слушай, а нельзя новости посмотреть?

Бармен бросает взгляд на телевизор, стоящий на полке над пакетиками кешью и чипсов, банками консервированных яиц и сосисок.

— Шутишь? Это в понедельник вечером? Не успею я дотронуться до телика, мне руку оторвут.

На экране разминается защитник кливлендской команды Брайн Сайп. Коселл рассуждает о том, что есть шанс сломать карьеру Браунсу, сделав сегодня рекордный пасс.

— Завтра же выборы, — напоминает Винс. — Да ладно тебе. Новости идут всего десять минут. А потом сразу переключим на игру. А?

В зале сидят еще восемь человек, шестеро из них — у стойки, как Винс. Парень в заляпанной штукатуркой рубашке и потертых малярских штанах наклоняется вперед и встречается взглядом с Винсом.

— Мы сюда не на новости пялиться приходим. Новости можно и дома посмотреть.

Бармену эта реплика кажется забавной. Он складывает руки на своем внушительном животе и говорит Винсу:

— Я тебе так скажу, братан. Найди тут еще одного охотника до новостей, и я переключу телик на десять минут.

Винс смотрит на людей у стойки. Ему отвечают шесть безучастных взглядов.

— Ну же, народ. Что скажете? А вдруг иранцы заложников домой отпустили?

Мужчины у стойки поворачиваются к телевизору. Винс оглядывается. В зале, сгорбившись над столиком, сидят всего два деловых костюма и увлеченно о чем-то разговаривают. Винс спрыгивает с табурета, огибает обшарпанный бильярдный стол и наклоняется над их столиком.

Серые костюмы принадлежат двум мужчинам неуловимо ирландской внешности, комфортно чувствующим себя в этой профессиональной униформе, как юристы во втором или третьем поколении. Один из них — здоровенный, похожий на медведя, с намеком на седину, второй — миниатюрный, аккуратненький, с зализанными черными волосами. Галстуки у обоих распущены. Согнувшись пополам, они нависают над столом, едят стейки и пьют виски с содовой. Один из них кажется знакомым. Винс улавливает конец беседы — невысокий смотрит на часы: «Нам надо быть наверху через двадцать минут…» — потом они одновременно поворачиваются и видят Винса.

— Прошу прощения. Мне нужен еще один голос за то, чтобы переключить телевизор с футбола на новости. Что скажете, ребята? Десять минут новостей?

Невысокий пытается отмахнуться.

— Мы уходим через несколько минут.

Но второй проявляет интерес.

— А почему вы так стремитесь посмотреть новости?

— Ну. Завтра выборы.

— Да вы что? Завтра? — Есть что-то занятное в этих двоих. Винс чувствует себя слегка неловко, но тут вспоминает, где видел того, который показался знакомым. Это же конгрессмен. Как его… на Ф. Но фамилия никак не всплывает в памяти.

— А я и не знал, — продолжает конгрессмен. Ему где-то за сорок, он старится, как деревенский пацан или адвокат-выпивоха, умудряясь сочетать отроческие черты с двойным подбородком. Его голос звучит властно и приветливо, согласные смягчены, будто он говорит, пережевывая стейк. — Не похоже, чтобы им уж очень хотелось смотреть новости.

Он указывает на стойку: все головы словно построены в линейку и повернуты к телевизору, будто они едят из одной высокой кадушки.

— Им будет полезно, — замечает Винс.

— Полагаете? — спрашивает крупный конгрессмен и смеется. — Ладно. Будь по-вашему. — Он встает, поднимает бокал бочкового пива и прикладывает руку к сердцу. — Многоуважаемые коллеги, представитель шестого столика, что в великом штате Вашингтон…

Остальные смеются.

— …краю прекрасных пшеничных полей и алюминиевых заводов, прохладных чистейших рек и заснеженных гор, а также наилучших завсегдатаев баров в этой великой стране, с гордостью отдает свой голос в пользу национальных новостей — десяти минут нытья и душераздирающей любезности.

Мужчины за стойкой задумчиво и озадаченно поднимают свои бокалы, бармен тянется к кнопке, чтобы переключить канал.

— Благодарю, — говорит Винс.

Конгрессмены за столиком салютуют ему своими бокалами. Винс возвращается к стойке. На экране появляется хмурый Джимми Картер с наморщенным лбом. Он не похож на человека, желающего во второй раз победить на выборах. Выясняется, что он прервал свою предвыборную кампанию и уехал из Чикаго, чтобы объявить: требования иранцев в обмен на освобождение заложников по-прежнему неимоверны: «Я знаю, что все американцы желали бы, чтобы их освобождение прошло должным образом, а это стоит тех мучений, которые претерпевают заложники». Следующий кадр — Картер и Мондейл[43] идут через лужайку перед Белым домом, обнявшись, словно поддерживая друг друга, дальше показывают аятоллу, машущего толпе ярых сторонников, следом — иранский парламент, галстуки, тюрбаны, солнцезащитные очки, длинные бороды и густые усы, а Дан Ратер[44] описывает условия освобождения заложников: «возврат миллиардов долларов покойного шаха, размораживание иранских активов…».

Появляется Рональд Рейган, машущий и пожимающий руки толпе, которая может потягаться с толпой аятоллы размером и эмоциональностью: «Несомненно, все мы жаждем разрешения этой трагической ситуации. Я всем сердцем на это надеюсь и, уверен, вы тоже».

На экране попеременно мельтешат Иран и Соединенные Штаты: семья одного из заложников, иранские студенты, танцующие над горящим американским флагом, Эдмунд Маски, Уоррен Кристофер[45], иранская нефтяная вышка, очередь на бензозаправке, очередь безработных — мелькание кадров сливается в единый поток, который может оказаться историей или просто пустым шумом, бессвязным и избирательным, как память, лишенным всякого контекста — дети на кроватке в приюте для бездомных, непроданные машины на площадках, ракеты, взлетающие из подземных бункеров, реклама соуса к спагетти, которая подсказывает бармену, что пора переключить телевизор обратно на футбольный матч.