Джесс Лури – Зверь в тени (страница 57)
– Конечно-конечно, – пробормотал Нильсон; лицо шерифа перекосил спазм, лоб затянулся пленкой пота; острый запах его тела уже начал разъедать мне ноздри и глотку.
Шериф опрашивал меня в отдельном кабинете, с глазу на глаз; и исписал кипу бумаг прежде, чем я добралась до этой части рассказа – о том, как Рикки проглотил таблетки, которые я принесла с собой, решив убить Эда.
Я указала на его блокнот:
– Вы это запишете?
Шериф постучал пальцем по голове. «Я все держу здесь», – сказал мне этот жест.
– Нет надобности, – произнес Нильсон вслух.
Я нахмурилась:
– А вскрытие вы будете производить? Чтобы узнать, из-за чего Рикки умер? Из-за этих таблеток, которые взял у меня?
Рот шерифа изобразил холодное подобие улыбки.
– Без надобности, – повторил он, а потом встал и вышел из комнаты.
Я проводила его взглядом и, наконец, поняла, с чем мы столкнулись, в какой ситуации мы оказались.
Наконец-то я это поняла.
Отец с шерифом заправляли в Сент-Клауде всем. Их «шоу» должно было продолжаться. И оба держали в руках по гигантскому ластику. Все, что выходило за рамки их постановки – как, например, рука отца, прижимавшая голову Морин к его паху, или шериф Нильсон, фотографировавший напуганных девочек на своем яблочно-зеленом ковролине, – все это попросту было
Именно в тот момент, когда шериф сказал мне, что вскрытия не будет, я осознала: у них был ластик даже для этого, для вещей, которые мы делали, когда они нас раскусили.
А еще они пытались научить нас применять ластик друг к другу, стирать неудобные подробности из нашей жизни. Вот почему мы избегали разговоров о маме, сжегшей мое ухо, или о захламленном доме миссис Хансен.
Осознание этого подействовало на меня, как яд. Во мне как будто что-то умерло.
Вот только, невзирая на все, что я узнала, на огонь, разгоревшийся во мне после того, как нашелся медный идентификационный браслет, меня продолжала коробить страшная мысль:
Если такое могло происходить в моем доме, в моем окружении, это могло иметь место везде.
Я размышляла об этом, когда в комнату заглянул агент Райан. Он зашел меня проведать, убедиться, что со мной все в порядке. Единственный человек, пожелавший дать, а не отнять. И что-то в его поведении – а вел он себя так, словно хотел и извиниться, и сразиться ради меня со злодеями – напомнило мне Клода.
– Шериф Нильсон заставлял мою подругу Морин делать ужасные вещи перед тем, как она погибла, – выпалила я, собрав все свое мужество и приготовившись сделать самое трудное из всего, что мне приходилось до этого делать.
Я решилась рассказать об отце.
Агент Райан наклонил голову, бросил взгляд назад через плечо, а затем вошел в комнату и притворил за собой дверь.
– Что он заставлял ее делать?
Наступил момент истины, а я почувствовала: мне с этим не справиться.
Зубы сами прикусили язык.
Мы в Пэнтауне привыкли хранить наши тайны. Не выносить сор из избы.
А потом… Вы не поверите в то, что случилось потом. К нам в этом тусклом, убогом кабинете присоединились мои подруги. Морин с ее неизменной позицией «Да пофиг!» и Бренда с ее непоколебимой стойкостью и крепостью духа. Они появились в ту минуту, когда я больше всего в них нуждалась. Я не видела их, не чувствовала их запаха, но я ощущала их присутствие рядом. Мы трое выросли вместе, мы вместе создавали музыку в «Вальхалле», смеялись, шутили, грустили. Мы были связаны незримыми нитями. Я прикоснулась к одиночной сережке, потерла кольцо настроения, подаренное мне Брендой перед первым и единственным концертом, который мы дали вместе, втроем. Оно приобрело нездоровый желтовато-зеленый цвет. Но мне уже стало пофиг. Потому что я почувствовала в себе силы сделать задуманное. Я должна была это сделать.
– Не только шериф, но и мой отец тоже, – сказала я. Мне показалось, будто я ступила на ломкий лед, но пути назад уже не было. – Он заставлял Морин делать ужасные вещи, а ей исполнилось только шестнадцать. И она была не единственной. У меня есть фотографии.
Агент Райан внимательно выслушал всю мою историю. А когда я разревелась так сильно, что не могла говорить, он взял меня за руку и просидел так со мной, терпеливо ожидая, когда я успокоюсь. И глаза у него были такие печальные… Но главное – он мне поверил!
Рассказав обо всем, я спросила агента, признался ли Ант. Я видела, как полицейские вывели его в наручниках из хижины. Знала, что он тоже находился где-то в здании, в каком-нибудь унылом кабинете. Или уже в КПЗ?
Агент Райан сидел напротив меня, сцепив руки на столе, как в молитве. Услышав мой вопрос, он закрыл глаза, выдержал так несколько секунд, а затем открыл глаза:
– Антон просил поговорить с тобой.
Меня словно током ударило.
– Для чего?
Но не успела я задать этот вопрос, как сама нашла ответ на него. Ант нуждался в прощении. Отчаянно нуждался.
Агент Райан понаблюдал за мной с минуту. А потом произнес:
– Ты не обязана это делать. Но если надумаешь, все будет зафиксировано. Все, что скажет он, и все, что скажешь ты.
– Хорошо, – кивнула я.
Меня отвели в переговорную комнату; Ант уже сидел в ней. Увидев парня, я едва не развернулась и не сбежала. Ант был бледным, как мел; в голубых глазах застыл ужас; левый глаз, который у него всегда был чуть меньше правого, теперь казался узкой щелкой.
– Спасибо, что пришла, – проговорил Ант писклявым, молящим голосом.
Он настолько походил на прежнего Анта, нашего друга, что я не сбежала, хотя и не села. А осталась стоять, скрестив руки на груди, – разделенная с ним пятью ярдами и разошедшимися путями-дорожками, по которым уже нельзя было пройти обратно до перекрестка, чтобы изменить выбор. Я пошла по пути спасения людей – тех, кого могла спасти во время стремительного забега из детства во взрослую жизнь. А Ант заблудился, прибился не к той стае и последовал за ее вожаком по опасной дорожке.
– Я сожалею, – молвил парень.
А потом выложил все – взахлеб, торопливо проглатывая окончания слов, словно боялся, что не сможет договорить, если запнется. Все, начиная с того, как погибла Морин.
Все случилось в ту ночь, после нашего выступления на ярмарке, после того, как Ант с Эдом отвезли домой меня, а Рикки Бренду. Эд с Рикки снова встретились и позвонили Морин – узнать, не хотелось бы ей развлечься. Оказалось, что там, на ярмарке, она надумала покурить травку в трейлере того парня-затейника с бородкой Авраама Линкольна. А когда вышла поискать нас, мы уже уехали. Решив, что мы ее бросили, Морин не в духе вернулась домой. Рикки убедил ее, что вышло недоразумение, и вместе с Эдом заехал за ней.
Ант не знал всего, что они с ней потом сделали.
Он знал лишь то, что они задушили Морин и бросили ее тело в карьер.
Меня стало потряхивать, и я обхватила себя руками. А Ант продолжал рассказ; его слова сыпались все быстрей и почему-то (так мне показалось) уверенней. Как будто он в очередной раз декламировал свой монолог из плохой пьесы, уже отрепетированный им многократно. Ант понизил голос почти до шепота, когда признался, что это он вместе с Рикки похитил Бренду. Он якобы не сознавал, что делал. «На меня что-то нашло», – так выразился парень. Но он не убивал Бренду, он только держал ее сначала и помог переодеть потом.
Бет Маккейн Эд похитил самостоятельно. И это он подарил золотые сережки с шариками-висюльками сначала Морин, а затем Бренде, хотя вскоре потерял к ней интерес. Третий комплект он приберег для Джуни, которую заманил в хижину.
Эд подключил сканер полицейской волны, чтобы быть в курсе всех действий копов.
Как выяснилось, ни Эд, ни Рикки ничего не знали о том, что делала Морин с Нильсоном, моим отцом и еще одним полицейским в подвале шерифа той ночью. Со слов Анта, они выбрали Морин своей жертвой, потому что знали ее, потому что она нравилась Рикки и потому что им казалось, что Морин легко уломать. Когда я спросила, почему они с Рикки похитили Бренду, раз она уже разонравилась Эду и могла бы остаться жива, Ант потерялся.
– Я не знаю, не знаю… – запричитал он плаксивым голосом, как обескураженный ребенок.
У меня не было ни времени, ни сил на то, чтобы выслушивать этот детский лепет. Я была слишком взвинчена, чтобы смолчать, позволить Анту и дальше пребывать в своем удобном незнании.
– Почему вы с Рикки это сделали, Ант?! – заорала я.
Ант уставился в стекло за моей спиной. Я знала, что за ним стоял агент Райан, он предупредил меня, что будет наблюдать за разговором. Скорее всего, за стеклом стояли и другие полицейские. Возможно, и Нильсон. И медленно вращавшиеся катушки магнитофона записывали все до единого слова.
– Они могут просто уйти, – выдавил, наконец, Ант, почесывая руку. Потом вытер рукавом нос и уставился на стол так, словно на столешнице была высечена его судьба. – Матери, я имею в виду. Или жены.
Его слова спутали мои мысли паучьими тенетами.
– О чем ты говоришь, Ант?
– Я слышал, как ругались мать с отцом. Давно. Но не то чтобы очень. После той вечеринки, на которой вы все смотрели «Корни», а мы не смогли прийти из-за того, что отец напился.
Речь шла о той вечеринке, на которой мы с Клодом в перерыве между сериями сбежали в тоннели, и я приложила ухо к двери Анта. Я слышала часть ссоры его родителей. Ссоры, после которой Ант так изменился.