Джесмин Уорд – Пойте, неупокоенные, пойте (страница 36)

– Сынок, – говорит Па и кладет большую и теплую руку мне на затылок.

Собственные запястья кажутся мне мокрыми. Мой рот открывается, и я вдыхаю. Звучит так, будто в моем горле застряла паутина из слизи. В глазах жжет, и я закрываю рот, сжимаю зубы и стараюсь, стараюсь, стараюсь не заплакать. Я снова вдыхаю, и вдох звучит, как всхлип. Но я не стану плакать, хоть мне и хочется присесть рядом с Кайлой, хочется, чтобы Па обнял меня и прижал к себе, хочется уткнуться носом в его плечо так сильно, что я не смогу дышать. Но я этого не делаю. Я чувствую его руку на себе и встаю на цыпочки, чтобы он нажал ею сильнее. Чувствую тепло его пальцев. Он опускает руку вниз по моему затылку и останавливается у основания шеи, и я даже воображаю, что ощущаю движение его пальцев, кровь, бьющуюся под его кожей.

– Па, – говорю я.

Па качает головой, нежно поглаживает мою спину.

– Иди, уложи сестру спать. Поговорим завтра.

Мы с Кайлой едим крекеры с сыром пименто и тушеными куриными ножками, которые Па приготовил на сковороде, и запиваем это все водой. Я думаю положить Кайлу в ванну, но потом слышу звуки воды в душе, слышу голоса Ма и Леони в комнате и вижу, как зажигается зажигалка Па на веранде, и понимаю, что в ванной Майкл. Кайла кладет голову мне на плечо, хватает меня за волосы и закручивает пряди вокруг пальца, как лапшу.

– Ма? Па?

Ее дыхание замедляется, она пускает струйку слюны мне на шею, и я понимаю, что она заснула, но не отпускаю ее потому, что смотрю на Ричи, который смотрит на Па, который смотрит на темный двор, куда-то далеко, на дорогу. Лицо мальчика отражается в огне зажигалки, я никогда не видел такого выражения. Никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на другого человека так, как Ричи смотрит на Па: все его лицо, округлый рот, широко раскрытые глаза, наморщенный лоб – все буквально пропитано надеждой. Он подходит все ближе и ближе к Па, словно котенок, только что родившийся, жаждущий молока, ползущий к тому, без кого он бы умер. Я кладу Кайлу на диван и выхожу на крыльцо. Ричи следует за мной.

– Рив, – говорит он.

Па щелкает зажигалкой, гасит ее и снова зажигает.

– Рив, – повторяет Ричи.

Па откашливается, сплевывает с крыльца, смотрит вниз на свои руки.

– Здесь было так тихо без вас, – говорит Па. – Слишком тихо.

Пламя зажигалки озаряет его быструю улыбку, которая тут же исчезает в темноте.

– Я рад, что вы вернулись.

– Я не хотел ехать, – говорю я.

– Знаю, – говорит Па.

Я потираю запястья и смотрю на профиль лица Па, вспыхивающий и пропадающий в свете зажигалки.

– Нашел? – спрашивает Па.

Ричи делает шаг вперед, и выражение его лица меняется. Всего лишь на мгновение. Он переводит взгляд между мной и Па и хмурится.

– Мешочек? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Па.

Я киваю.

– Сработал? Это талисман.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, да. У нас получилось. Правда, полиция остановила. И Кайле всю дорогу было плохо.

Па снова щелкает зажигалкой, и пламя вспыхивает на полсекунды, яркое, холодное и оранжевое, а затем искрится и гаснет. Па трясет зажигалку у своего уха и снова зажигает ее.

– Почему он не видит меня? – спрашивает Ричи.

– Это был единственный способ отправить часть себя самого с вами. Раз Ма… – Па откашливается, – … болеет. Да и я сам не могу туда вернуться. В Парчман.

Ричи стоит в нескольких сантиметрах от Па. Я даже не могу кивнуть.

– Я вижу твое лицо каждый день. Как солнце, – говорит Ричи.

Па прячет зажигалку в карман.

– Ты меня бросил, – говорит Ричи.

Я приближаюсь к Па. Ричи протягивает руку, чтобы коснуться его лица, проводит пальцами по его бровям. Па вздыхает.

– Смотри в оба, парень. Раньше он так же смотрел на меня, – говорит Ричи.

Его зубы белые на черном фоне: маленькие и острые, как у котенка.

– А потом он меня бросил.

Мне приходится заполнять тишину, которую он образует своими фразами: насекомые замолкают перед каждым его словом.

– Ей уже лучше, Па?

Па роется в кармане, ища что-то, но затем останавливается.

– Иногда я забываю. Забываю, что бросил курить, – говорит он.

Он качает головой во тьме: я слышу, как его волосы скользят по стене дома, к которой он прислонился головой.

– Ей хуже, сынок.

– Ты один заменял мне папу, – слабым голосом произносит Ричи. – Мне нужно знать, почему ты меня бросил.

Ричи молчит. Молчит и Па. Я сползаю вниз по стене и сажусь рядом с Па на ступенях. Мне хочется положить голову ему на плечо, но я уже слишком взрослый для этого. Хватает ощущения того, как его плечо касается моего, когда Па проводит рукой по лицу, когда он начинает перекатывать зажигалку между пальцами, как иногда делает с ножами. Деревья шепчутся вокруг нас, практически невидимые во мраке. Когда я слышу, как Леони выходит из комнаты Ма и дышит так глубоко и тяжело, будто бежала, прерывисто, словно ей больно, я смотрю на блестящее небо и ищу созвездия, которые учил меня различать Па.

– Единорог, – говорю я, определив одно. Моноцерос. – Усролпк. Лепус. – Великий Змей. Гидра. – Бык. Таурус. Официальные названия я узнал из школьной библиотеки.

Я знаю, что Леони, должно быть, смотрит на крыльцо, гадая, чем мы с Па заняты в темноте.

– Близнецы, – продолжаю я. Гемини.

Дверь в комнату Леони открывается и закрывается, и я вижу Майкла, лелеевшего Леони, когда ей было плохо. Вижу, как Леони ничего не делала, когда тот полицейский надевал на меня наручники. Ричи смотрит на меня так, будто знает, о чем я вспоминаю, а потом садится напротив нас, сгибает колени, заводит руки за спину, издает звук, похожий на всхлип, и потирает ту часть лопаток, до которой может дотянуться.

– Мои раны были здесь. Прямо здесь. От Черной Энни. И ты их излечил. Но ты ушел, и теперь ты не желаешь даже видеть меня.

Я все же кладу голову на плечо Па. Мне все равно. Па глубоко вздыхает и откашливается, будто хочет что-то сказать, но молчит. Но и не отталкивает меня.

– Ты забыл Льва, – говорит он.

Деревья вздыхают вокруг.

Мы заходим внутрь, а Ричи все еще сидит, но спину уже не потирает. Вместо этого он медленно качается из стороны в сторону, его взгляд словно надломлен. Па закрывает дверь. Я сворачиваюсь вокруг Кайлы на диване и пытаюсь лежать неподвижно, забыть о разбитом мальчике на крыльце, чтобы провалиться в сон. Мой позвоночник, мои ребра, моя спина: сплошная стена.

– Джоджо, – говорит она и гладит меня по щекам, по носу. Оттягивает мои веки. Я вскакиваю и падаю с дивана, и Кайла смеется, яркая, желтая и блестящая, словно щенок, который только что научился бегать, не спотыкаясь о собственные лапы. Счастливая. Вкус во рту такой, словно я сосал мел и облизывал ракушки, а в глазах словно какой-то мусор. Кайла хлопает в ладоши и говорит: Кушать-кушать, и только тогда я осознаю, что чую запах бекона, и понимаю, что не чуял его с тех пор, как Ма стала слишком больна, чтобы готовить. Я закидываю Кайлу себе на спину, и она цепляется за меня. Думаю, это Леони готовит, и на минуту что-то во мне смягчается, я пересматриваю все плохое, что подумал о ней накануне, и что-то внутри меня говорит: Но ведь любит. Любит. А потом я вхожу на узкую кухню, и там не она: у плиты стоит Майкл. На нем рубашка, которая выглядит так, будто она села на размер после стирки, буквы на ней выцвели: это одна из моих. Старая. Ма купила мне ее на Пасху. Он выглядит как-то неправильно, стоя у столешницы, отражая слишком много лучей утреннего света.

– Есть хотите? – спрашивает он.

– Не, – говорю я.

– Да, – шепчет Кайла.

Майкл хмурится на нас.

– Садитесь, – говорит он.

Я сажусь, а Кайла забирается мне на плечи, седлает мою шею и барабанит мне по голове.

Майкл снимает сковороду с газа, ставит ее в сторону. С вилки, которой он переворачивал бекон, капает на пол масло, пока он поворачивается, чтобы посмотреть на нас.

Он скрещивает руки, и масло снова капает. Бекон все еще шипит, и я хочу, чтобы он уже достал его и обсушил, чтобы мы с Кайлой могли съесть его горячим.

– Помнишь, как мы ходили на рыбалку?

Я пожимаю плечами, но воспоминание возвращается, как если бы кто-то вылил его на меня из бутылки, словно воду. Никаких девчонок, – сказал он тогда Леони, и та посмотрела на него так, будто он ударил ее в самое больное место. Я думал, что он тогда отступится, скажет: Да шучу я, шучу, но он этого не сделал. Было уже поздно, но мы все равно пошли на пирс и закинули удочки. Он называл меня сыном – своими пальцами, тем, как он завязывал грузила и нанизывал приманку. Смеялся надо мной, когда я не хотел нанизывать червя, даже трогать его не желал. Майкл качает в мою сторону вилкой – знает, что я вру. Знает, что помню.