Джерри Вэй – Колыбель надежды (страница 16)
Наконец она остановилась, и ее упрямое лицо просияло.
Демон не верил своим ушам. Никто никогда не хотел дарить ему имя.
…Слуга3[1]…
Накрыла сияющая вспышка, разорвав обрывки в клочья. И вновь донесся уже привычный грохот, сдобренный отчаянным несогласием. Почему все обходили его стороной? Почему считали чудовищем его, а не их, которые, насмехаясь, швыряли камнями в бестолковую девчонку и нарекали ее ведьмой, продавшей душу дьяволу? А провинилась она всего-то в том, что дружила с дьявольским отродьем и защищала его от гнусных соседских задир. Наверное, всем было просто невдомек, что когда стая стервятников зажала ее в тесном закоулке – крылья сами яростно понесли его по следам падали. Глаза четко видели, как безликие массы облепили крохотное невинное создание. Как стягивались ткани одежды. Как гадкие похотливые усмешки искажали их волчьи гримасы. Этого было достаточно для того, чтобы гнев взорвал разум, и всё в округе мгновенно залилось желанным кроваво-гранатовым цветом.
Свобода. Блаженство. Немыслимое упоение!
Еще.
Еще.
Еще…
А дальше беспамятство. И вновь грохот, среди которого обтягивали фрагменты призрачных сетей.
Кто это сказал? Голос было трудно разобрать, как и очертания того, кто говорил. Но следом раздался еще один, заплаканный и отчаянно молящий.
Голоса щебетали как в птичьем коробе и обвивали со всех сторон острыми ветвями терновника. Сдавливали ипостась. Пронзали насквозь. Душили. Запирали воздух в легких и втыкали ядовитые шипы в твердый сгусток, надрывающий в сердцевине тела.
Ледяные слезы обжигали и скребли оболочку когтями. Это жребий, который выпал ему при рождении. Пожизненное клеймо. Волю судьбы не исправить. Он – всего лишь заложник собственной участи. Жалкий раб жизни, о которой никогда не просил. Но почему он тогда появился на свет? Ради чего?
Бежать. Бежать только вперед. Бежать изо всех сил и никогда не оборачиваться. Только так можно спастись. Оглянуться хотя бы раз – значит усомниться. А малейшее сомнение собьет с ног и тут же приведет к гибели. Погибать нельзя. Нельзя. Особенно сейчас, когда ему нужно уберечь хотя бы его, этого тщедушного невзрачного оборвыша, который был еще слишком мал для того, чтобы познать, почему его не жалуют, почему отовсюду гонят, почему он вынужден жить взаперти и бояться. До его ума еще просто не доходило, что он ни в чем не виноват, что он просто таким родился: мальчишка был слишком мал, чтобы уразуметь подобное. Нужно не допустить для него той же участи! Пусть хотя бы он не знает, что это такое, пусть он не проходит то же, через что пришлось пройти ему! И посему он вырежет корень ненависти, что разросся и душит его узлами, не давая дышать. Пусть даже если он сам станет объектом ненависти для него, но вырвет его на свободу! Это будет больно, но он сделает это, не дрогнув.
Он долго и внимательно вглядывался в незнакомого чумазого мальчонку. Наверняка тот был младше него и тоже не знал, сколько ему на самом деле лет. Всматривался в обугленные раны на щеках, в блеклые, как будто рано поседевшие волосы, в изъеденную временем одежду, свисавшую лохмотьями. Всматривался до тех пор, пока тот не открыл веки и не уставился на него в ответ.
Впервые его единственная способность пригодилась. И ему не жалко было заплатить такую цену – ему уже нечего терять, а этого еще можно было спасти от беспросветной бездны и невыносимой горечи вины. Глупый мальчишка вместо того, чтобы ненавидеть его и обвинять, лишь промолвил свое никому не нужное «спасибо», да еще и увязался за ним – ну не глупец ли? Пришлось взять с собой. Но сейчас почему-то не удавалось разглядеть его: как ни старался он вспомнить очертания лица, имя, разрез глаз – бесплотный образ подавляли другие бессвязные клубы морока.
Терновые ветви полностью обвили субстанцию, не позволяя вдохнуть. И теперь они сдавливали ее. Еще немного, и от нее больше ничего не останется. И тогда пустота заполнит собой бесконечное всё и необъятное ничего. Что от него останется? Только, пожалуй, имя, да и то – пустой звук. Потому что даже оно – не его. Кто-то подарил ему его когда-то. Кто это был?
Внезапно сквозь тёрн прорвалась стрела, пробив в плотных ветвях брешь, и тут же удалось рывком поймать воздух. Что это?