Джерри Остер – Обреченные на смерть (страница 33)

— Сколько сейчас времени? Пойдем куда-нибудь выпьем.

— Энн.

Энн вскинула вверх руку:

— Вот тебе и Энн!

— Ты трахаешься со Стивом Пулом? — спросила Мария. — Не смотри на меня так. В кабинете Мейбл вы вели себя так, как будто хотели скрыть от посторонних, что вы любовники.

Энн взяла Марию под руку и повела ее в восточном направлении.

— Пойдем в бар. Ты можешь не пить спиртного, если не хочешь. Выпьешь кофе. Я тоже не буду пить, я расскажу тебе историю. Я ее никому не рассказывала. Ни Мейбл, ни своей матери, ни моему брату — никому из близких мне людей, которым я обычно рассказываю все…

Во время своей свадьбы ты сказала мне, что тебе нравится моя работа, и что тебе понравилась моя передача о Квинтине Давидофф. Я расскажу тебе о Квинтине Давидофф.

Ты права в отношении нас со Стивом Пулом. Нет, мы не любовники. В этом смысле ты не права. Но между нами существует особая связь. Мы… соучастники.

Глава 19

Квинтина Давидофф — девушка, которая никогда не умрет. Квинтина Давидофф все еще была мертва, но к ней проявлялся весьма живой интерес и после двадцати трех дней, прошедших с момента ее смерти, и ее жизнь, которая составила всего четырнадцать лет, шесть месяцев, три недели и шесть дней, была уже окружена мифологией.

Будучи всего лишь первокурсницей, Квинтина была уже ведущей виолончелисткой в оркестре мидлбрукской музыкальной школы, она была солисткой в филармонии, но она не входила в состав всемирно известного квартета, она не подписала контракт на кругленькую сумму с какой-нибудь фирмой, выпускающей грампластинки. Квинтина с энтузиазмом играла в хоккей на траве за мидлбрукскую школу, но она не была выдающейся хоккеисткой. Квинтина действительно заняла третье место в чемпионате по шахматам, но участниц в нем было всего пять, двое из которых уже встречались с мальчиками и поэтому пропускали матчи.

Французкий язык, математика и биология были факультативными предметами для всех желающих.

Да, Квинтина репетировала роль Эстер в пьесе «Встречай меня в Сан-Луисе», но претенденток на эту роль было очень мало, так как в мидлбрукской школе эту пьесу считали старомодной. (Модной признавалась постановка «Мужчина, который принял свою жену за шляпу».)

Квинтина была похожа на Мерил Стрип только великолепными волосами да смешным выражением лица.

Тем не менее, несмотря на все преувеличения, Квинтина, безусловно, была умной, привлекательной и талантливой девушкой, и ее смерть, произошедшая в результате того, что в ее голову попала бутылка «Столичной», брошенная из окна роскошной квартиры дома, в котором обитали очень богатые и известные люди, была, несомненно, трагедией.

В Нью-Йорке вообще не так уж редко что-то падало из окон или с крыш. Многие нью-йоркцы разных национальностей были наслышаны о таком — то упадет кому-нибудь на голову горшок с цветком, то помидор, то электровентилятор, то алюминиевое кресло, унесенное ветром с крыши дома, где кто-то любил посидеть в нем и позагорать. Об этих случаях ходили слухи и рассказывались анекдоты. Энн знала их множество.

— Когда я училась в колледже, — говорила Энн лейтенанту полиции из девятнадцатого участка, который занимался делом Квинтины Давидофф, — мы ставили на подоконнике нашей комнаты в общежитии апельсиновый сок, молоко и содовую воду. Сейчас, я полагаю, у студентов в комнатах имеются портативные холодильники, а также микроволновые печи, стереопроигрыватели и телевизоры.

Лейтенант Эл Брекман был соперником Джо Каллена по викторине, устраиваемой полицейской ассоциацией, и проиграл, не сумев ответить на вопрос: как называют кастрированных быков?

Он немного знал Энн. Он открыл свой блокнот и сказал:

— Ну, что вы хотели мне сообщить?

Одетая в спортивные штаны и светшорт — та самая одежда, в которой она совершала пробежку в ту субботу после Дня Благодарения (это по погоде был скорее майский день, чем ноябрьский), когда она оказалась одной из первых свидетельниц того, как бутылка упала на голову Квинтины, и тут же позвонила на телевидение, чтобы вызвать оператора и телевизионщиков для съемок репортажа, опередив других телесучек, — Энн сказала лейтенанту:

— Дома, откуда могла упасть эта бутылка «Столичной» — не студенческие общежития. Их жильцы не ставят на подоконники бутылки и все такое для охлаждения. И хотя погода была теплая и многие окна были открыты, эти люди не стали бы высовываться, держа бутылку в руке.

Случилось же следующее. Кто-то поднялся на крышу одного из этих двух домов, чтобы полюбоваться закатом. Они взяли с собой водку и, возможно, ведерко со льдом, а также вермут и тоник или апельсиновый сок, а может, и томатный сок. Они поставили бутылку на карниз. Они болтали о всякой ерунде, спорили, дискутировали. Они говорили о будущем, вспоминали прошлое. Они любовались закатом и нечаянно толкнули бутылку. Я уверена, что это несчастный случай. Я не думаю, что они бросили ее намеренно. Они посмотрели вниз, увидели, что случилось, и страшно испугались. Сейчас они стоят в своей квартире и дрожат от страха. Я не знаю почему, но мне кажется, что это были муж и жена.

Брекман сказал:

— Да? Ну что ж, спасибо, Энн. Большое спасибо. Это избавит нас от необходимости обходить квартиры всех жильцов этих двух домов, что заняло бы несколько недель. Мы просто поднимемся на крышу и будем искать отпечатки пальцев на карнизе. Может быть, они курили сигареты там наверху и нам посчастливится найти окурок. Может быть, на нем будет губная помада. Может быть, лабораторные исследования обнаружат, где были изготовлены эти сигареты, производитель скажет нам, что это была за партия и в какие магазины она была отправлена. Одна из них, возможно, поступила в магазин на Бродвее, и продавщица вспомнит, что продала блок этих сигарет такой-то покупательнице, и та дала ей кредитную карточку. О Боже. Да, она точно живет в одном из этих роковых домов. Мы постучим в дверь, она откроет. В руках у нее будет сумка с вещами — смена белья, книга, удобные туфли. Ее муж будет стоять рядом с ней. У него в руках будет сумка, в которой будет лежать его пижама, несколько журналов, пачка сигарет. Они протянут нам руки, чтобы мы надели на них наручники.

Энн, ты просто умница. Не знаю, что б мы делали без тебя. Все это должны обязательно показать по телевизору.

— Ты прав, Эл, — сказала Энн. — Извини меня.

— Хорошо, — сказал Брекман. — Сейчас иди домой или куда хочешь. В такой одежде ты замерзнешь. Джо Каллен знает, что ты бегаешь по улицам в таком виде?

Она не стала бить его по зубам.

— Я пойду домой, но вернусь, чтобы сделать репортаж для одиннадцатичасовых новостей. Сколько жильцов вы опросите к 10.40?

Брекман опешил.

— Может быть, ты и Луи Лейн, но я не Супермен. Для такой работы требуется много времени и большие человеческие ресурсы. На углу Сто третьей улицы и Бродвея есть притон наркоманов. Там только что замочили пятерых человек. Средь бела дня, черт возьми. В ход пошли винтовки тридцатого калибра, девятимиллиметровые пистолеты. И представляешь, прежде чем они начали убивать, они сфотографировались — улыбающиеся парни, держащие в руках свое оружие. Они оставили эти фотографии на месте преступления. Ну разве это не идиотизм? Вот где сейчас все наши люди. Они ищут этих мокрушников, которые оставили на память свои рожи. Вот где тебе нужно сейчас быть, Энн, и делать репортаж. Все это, конечно, ужасно. У меня есть взрослые дочери. Через пять месяцев я буду дедом. В каком мире мы живем, черт возьми?!

О, Энн прекрасно знала, в каком мире они живут. Она знала, что этих мокрушников, которые оставили на память свои рожи, посадят или не посадят, однако об этой истории забудут через двадцать четыре часа, пусть там и было пять трупов. А о мертвой Квинтине не забудут никогда. Она будет жить вечно.

Энн поехала домой, приняла душ, переоделась в свитер, слаксы и блейзер и пошла вдоль по Риверсайд, к тому месту, где лежала мертвая Квинтина. Несмотря на то, что было уже темно и с Гудзона дул холодный ветер, возле этого места было полно народа. Побольше, чем на углу Сто третьей улицы и Бродвея, хотелось бы Энн сказать Брекману. Свидетели рассказывали репортерам с телевидения и радио и всем тем, кто хотел их слушать, как четырнадцатилетняя Квинтина Давидофф, одетая в джинсы, светшорт с эмблемой музыкальной школы и джинсовую куртку, на которой был вышит портрет Роланда Гифта, вышла из автобуса номер пять (что было бы, если бы автобус прибыл на несколько минут раньше или позже?), возвращаясь от подруги, кларнетистки, с которой они вместе играли Моцарта (а что было бы, если бы она осталась у подруги подольше?), как она перешла Риверсайд на зеленый свет (что было бы, если бы загорелся красный свет?), как она не спеша пошла вдоль улицы, по-видимому, наслаждаясь закатом солнца (что, если бы небо было подернуто тучами, и она бы шла чуть быстрее?), как она остановилась, чтобы перекинуть чехол с виолончелью с одного бедра на другое, как она хотела свернуть за угол и подойти к дому на Вест-енд-авеню, где жила вместе с матерью-экономистом и отцом-оформителем детских книг (а что, если бы они жили в другом доме, в каком-нибудь доме поскромнее, где-нибудь на улице Колумба или Амстердам-стрит, и она села бы не на автобус, а поехала на метро?). Увы, случилось то, что случилось.