Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 36)

– Да, сэр.

После этого он довольно долго ничего не говорил. Не знаю, бывало ли у вас такое, но это как бы трудно, сидеть и ждать, пока кто-нибудь что-то скажет, когда он задумался и все такое. Правда. Я еле сдерживал зевок. Не потому, что мне было скучно или вроде того – не в том дело, – но мне вдруг офигеть как спать захотелось.

– Высшее образование даст тебе и кое-что еще. Если ты значительно продвинешься на этом пути, то начнешь понимать, какого размера твой разум. Что ему будет впору, а что, возможно, нет. Спустя какое-то время ты поймешь, какого рода мысли должен носить разум твоего размера. Между прочим, это может сэкономить тебе неисчислимые объемы времени, чтобы не примерять идеи, которые тебе не впору, не идут тебе. Ты станешь понимать подлинный размер своего разума и одевать его соответственно.

Тут я вдруг зевнул, дубина неотесанная. Но я не утерпел!

А мистер Антолини только рассмеялся.

– Ладно, – сказал он и встал. – Устроим тебя на диване.

Я последовал за ним, и он подошел к этому шкафу и попытался снять простыни с одеялами и все такое с верхней полки, но у него не получалось с этим стаканом виски в руке. Так что он допил, затем поставил стакан на пол, а затем снял все с полки. Я помог ему отнести это на диван. Диван мы застилали вместе. Мистер Антолини был не мастер по этой части. Ничего толком не заправлял. Но мне было все равно. Я бы мог и стоя заснуть, до того устал.

– Как там все твои женщины?

– Да в порядке.

Собеседником я был лажовым, но не хотелось углубляться.

– Как там Салли?

Он знал старушку Салли Хейс. Я как-то познакомил их.

– Она в порядке. Я встречался с ней сегодня, – ух, казалось, двадцать лет прошло! – Между нами уже не так много общего.

– Чертовски хорошенькая девушка. А как там та, другая? О которой ты мне рассказывал, в Мэне?

– А… Джейн Галлахер. Она в порядке. Наверно звякну ей завтра.

Мы уже закончили застилать диван.

– Он весь твой, – сказал мистер Антолини. – Даже не знаю, куда ты к черту денешь эти свои ноги.

– Да порядок. Я привык к коротким кроватям, – сказал я. – Большое спасибо, сэр. Вы с миссис Антолини на самом деле спасли мне жизнь сегодня.

– Где ванная, ты знаешь. Если чего-нибудь захочешь, просто свистни. Я какое-то время буду на кухне – свет тебе не помешает?

– Нет… ничуть. Большое спасибо.

– Ну, хорошо. Доброй ночи, красавчик.

– Добночи, сэр. Большое спасибо.

Он ушел на кухню, а я пошел в ванную, разделся там и все такое. Зубы почистить не смог, отому что не взял зубную щетку. И пижамы у меня не было, а мистер Антолини забыл мне одолжить. Так что я просто вернулся в гостиную и выключил эту маленькую лампу возле дивана, а затем забрался в постель в одних трусах. Там было тесновато, на диване, но я бы на самом деле мог стоя заснуть – и глазом не моргнул бы. Япролежал всего пару секунд, думая обо всякой всячине, что наговорил мне мистер Антолини. О том, чтобы выяснить размер своего разума и все такое. Он на самом деле довольно-таки умный. Но глаза сами закрывались, и я заснул.

Затем кое-что случилось. Мне даже говорить об этом не хочется.

Я вдруг проснулся. Не знаю, сколько было времени, ничего такого, но я проснулся. Я почуял что-то у себя на голове, чью-то руку. Ух, я до черта испугался. А что это было, это была рука мистера Антолини. Он что делал, он сидел на полу возле самого дивана, в темноте и все такое, и как бы трогал или гладил меня нафиг по голове. Ух, я подскочил наверно на тысячу футов.

– Какого черты вы делаете? – сказал я.

– Никакого! Просто сижу здесь, любуюсь…

– Что вы вообще делаете? – повторил я. Я не знал, что, блин, сказать – то есть, мне было офигеть, как неловко.

– Ты не мог бы говорить потише? Я тут просто сижу…

– Мне вообще надо идти, – сказал я – ух, как я занервничал! Стал, блин, натягивать в темноте штаны. Еле натянул, до того нервничал. Я, блин, повидал больше извращенцев, в школах и все такое, чем кто угодно, и они всегда извращаются, когда я рядом.

– Тебе надо идти куда? – сказал мистер Антолини. Он, блин, пытался делать вид, что все в порядке и все такое, но он, блин, был совсем не в порядке. Поверьте на слово.

– Я оставил на вокзале сумки и все такое. Я подумал, может, мне лучше сходить и забрать их. У меня там все мои вещи.

– Они подождут до утра. Давай-ка, ложись. Я сам собираюсь ложиться. Что с тобой такое?

– Ничего со мной, просто у меня все мои деньги и вещи в одной сумке. Я скоро вернусь. Я возьму кэб и скоро вернусь, – сказал я. Ух, я в темноте в ногах запутался. – Дело в том, что они не мои, эти деньги. Это мамины, и я…

– Не говори глупостей, Холден. Ложись назад в постель. Я сам собираюсь ложиться. Деньги никуда не денутся до ут…

– Нет, кроме шуток. Мне надо ехать. Правда.

Я, блин, уже почти весь оделся, только галстку найти не мог. Не мог вспомнить, куда я налстук положил. Я надел куртку и все такое без него. Мистер АНтолини теперь сидел в большом кресле чуть поодаль и смотрел на меня. Было темно и все такое, и я его видел не очень, но знал, что он смотрит на меня, ага. И он продолжал бухать. Я увидел его верный стакан у него в руке.

– Ты очень, очень странный мальчик.

– Я это знаю, – сказал я. Я уже даже не искал больше галстук. Так и пошел без него. – До свидания, сэр, – сказал я. – Большое спасибо. Кроме шуток.

Он шел за мной по пятам, пока я шел к двери, а когда я вызвал лифт, он, блин, стал стоять на пороге. Все, что он сказал, это все те же слова о том, что я «очень, очень странный мальчик». Странный, охренеть. Потом он ждал на пороге и все такое, пока подъедет чертов лифт. Я с роду, блин, не ждал лифта так долго. Ей-богу.

Я не знал, о чем, блин, говорить, пока ждал лифта, а мистер Антолини все стоял там, так что я сказал:

– Я начну читать какие-нибудь хорошие книги. Правда.

То есть, нужно же было что-то сказать. Было очень неловко.

– Хватай свои сумки и сразу давай обратно. Я оставлю дверь незапертой.

– Большое спасибо, – сказал я. – Всего!

Наконец, подъехал лифт. Я зашел и поехал вниз. Ух, я дрожал как сумасшедший. И потел к тому же. Когда случается что-нибудь такое извращенское, я начинаю потеть как сукин сын. Такие вещи случались со мной раз двадцать с самого детства. Терпеть не могу.

25

Когда я вышел из дома, начинало светать. И было довольно холодно, но меня это устраивало, потому что я очень потел.

Я не знал, куда к чертям идти. Не хотелось идти в очередной отель и тратить всю Фибину капусту. Так что в итоге все что я сделал, это прогулялся до Лексингтон и доехал подземкой до Центрального вокзала. Там были мои сумки и все такое, и я решил поспать в этом чумовом зале ожидания, где все эти скамейки. Так я и сделал. Первое время было неплохо, потому что людей кругом было немного, и я мог поднять ноги на скамейку. Но говорить об этом мне не очень охота. Ночовка так себе. Лучше не пробуйте. Серьезно. Тоску нагоняет.

Я проспал только где-то до девяти, потому что в зал ожидания повалил миллион человек, и пришлось опустить ноги. Я не мастер спать, когда ноги на полу. Так что я сел. Голова по прежнему болела. Даже хуже прежнего. И похоже, мне сроду не было так тоскливо.

Я невольно стал думать о мистере Антолини и о том, что он сказал миссис Антолини, когда она увидела, что я там не спал и все такое. Хотя эта часть меня волновала не очень, потому что я знал, как умен мистер Антолини, и он придумает, что ей сказать. Он мог сказать ей, что я пошел домой или вроде того. Эта часть меня не очень волновала. Что меня волновало, это та часть, когда я проснулся оттого, что он гладил меня по голове и все такое. То есть, я думал, может, я зря решил, что он голубой и подкатывает ко мне. Думал, может, ему просто нравится гладить по голове ребят, когда они спят. То есть, как можно сказать наверняка об этих делах? Никак. Я даже стал думать, может, мне надо забрать свои сумки и вернуться к нему, как я и сказал. То есть, я стал думать, если он даже и голубой, он во всяком случае был добр ко мне. Я подумал, как он нормально воспринял, что я позвонил ему так поздно, и как он сказал, что я могу к нему приехать, если мне хочется. И как он старался дать мне этот совет, чтобы я выяснил размер своего разума и все такое, и что никто кроме него не осмелился хотя бы подойти к тому мальчику, Джеймсу Каслу, о котором я рассказывал, когда он лежал мертвый. Я думал обо всем об этом. И чем больше думал, тем больше тоска одолевала. То есть, я стал думать, может, мне все же вернуться к нему в дом. Может, ему просто по приколу было гладить меня по голове. Только чем больше я об этом думал, тем тоскливей и паршивей мне становилось. Да к тому же глаза адски зудели. Зудели и горели от недосыпа. И насморк как бы начинался, а у меня, блин, даже носового платка не было. Был один в чемодане, но не хотелось доставать его из этого непробиваемого ящикаи открывать на людях и все такое.

Там лежал этот журнал, который кто-то оставил на скамейке радом со мной, и я стал читать его, подумав, что это поможет мне е думать о мистере Антолини и миллионе других вещей хотя бы какое-то время. Но от этой чертовой статьи, которую я стал читать, мне стало едва ли не хуже. Там было все о гормонах. Описывалось, как вы должны выглядеть – лицо, глаза и все такое, – если ваши гормоны в хорошей форме, а я выглядел совсем не так. Я выглядел в точности как тип с паршивыми гормонами в этой статье. Так что я стал переживать о своих гормонах. Затем я прочитал другую статью – о том, как понять, есть у тебя рак или нет. Там говорилось: если у вас какие-нибудь язвочки во рту, которые долго не заживают, это признак того, что у вас, вероятно, рак. А у меня была такая язвочка внутри губы уже где-то две недели. Так что я решил, что у меня рак. Этот журнал здорово поднимал настроение. Наконец, я бросил читать его и вышел на улицу прогуляться. Я решил, что умру через пару месяцев, раз у меня рак. Правда. Я был в этом просто уверен. Это определенно не добавило мне жизнерадостности.