Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 35)

Мне и не очень-то хотелось. Хотя бы потому, что у меня вдруг зверски разболелась голова. Ужасно хотелось, чтобы миссис Антолини принесла уже кофе. Это меня чертовски раздражает – то есть, когда кто-нибудь говорит, что кофе готово, а оно не готово.

– Холден… Один маленький, можно сказать, фиговый педагогический вопрос. Не думаешь ли ты, что всему свое время и место? Не думаешь ли ты, что, если кто-то начинает рассказывать об отцовской ферме, ему следует идти по этой колее, а затем перейти к рассказу о дядином корсете? Или, если дядин корсет – это такая захватывающая тема, не следовало ли выбрать ее для рассказа, вместо фермы?

Мне не слишком хотелось думать об этом и отвечать, и все такое. Голова разболелась, и я себя паршиво чувствовал. У меня даже как бы живот заболел, если хотите знать.

– Да… Не знаю. Наверно, следовало. То есть, наверно, ему следовало выбрать для темы дядю, вместо фермы, если это было ему интересней. То есть, я что хочу сказать: большую часть времени ты не знаешь, что тебе интересней, пока не начнешь говорить о чем-то, что тебе не слишком интересно. То есть, иногда по-другому никак. Я что думаю: надо оставить человека в покое, если он хотя бы интересно и с чувством говорит о чем-то. Мне нравится, когда кто-то с чувством говорит о чем-то. Хорошо так. Вы просто не знаете этого учителя, мистера Винсона. Иногда он так меня бесил – и сам он, и весь его чертов класс. То есть, он все время говорил без умолку: обобщать и упрощать. Иногда это просто невозможно. То есть, вряд ли можно что-то упростить и обобщить просто потому, что кто-то хочет этого от тебя. Вы не знаете этого типа, мистера Винсона. То есть, он очень умный и все такое, но мозгов у него явно не хватает.

– Кофе, джентльмены, наконец-то, – сказала миссис Антолини. Она вошла с этим подносом с кофе, пирожными и всяким таким. – Холден, не вздумай даже смотреть в мою сторону. Я жутко выгляжу.

– Здравствуйте, миссис Антолини, – сказал я. Хотел, было, встать и все такое, но мистер Антолини взялся за мою куртку и усадил меня обратно. У миссис Антолини вся голова была в этих железных штучках для завивки, и ни помады, ничего такого. Выглядела она не лучшим образом. Она выглядела довольно старой и все такое.

– Поставлю прямо здесь. Налетайте, оба, – сказала она. Она поставила поднос на сигаретный столик, сдвинув в сторону эти стаканы. – Как твоя мама, Холден?

– Прекрасно, спасибо. Я не видел ее с некоторых пор, но насколько я…

– Милый, если Холдену что-нибудь понадобится, все в бельевом шкафу. На верхней полке. Я иду спать. Совсем выдохлась, – сказала миссис Антолини. И по ней это было видно. – Вы сам, мальчики, постелите на диване?

– Мы обо всем позаботимся. Давай, бегом спать, – сказал мистер Антолини. Он поцеловал миссис Антолини, она попрощалась со мной и ушла в спальню. Они всегда много целуются на людях.

Я отпил немного кофе и откусил пирожное, твердое, как камень. А мистер Антолини только выпил еще виски со льдом. И было видно, он его почти не разбавляет. Он может алкоголиком стать, если будет так продолжать.

– Я завтракал с твоим папой пару недель назад, – сказал он вдруг. – Ты это знал?

– Нет, не знал.

– Но тебе, конечно, известно, что он ужасно переживает за тебя.

– Я знаю. Он переживает, – сказал я.

– Очевидно, перед тем, как позвонить мне, он получил длинное, весьма тревожное письмо от твоего последнего директора касательно того, что ты не прилагаешь никаких усилий к учебе. Прогуливаешь уроки. Приходишь неподготовленным на все уроки. В общем, совершенно…

– Я не прогуливал уроки. Там нельзя прогуливать. Кое-что я пропускал время от времени, как эту устную речь, о которой рассказывал, но я ничего не прогуливал.

Мне совсем не хотелось это обсуждать. От кофе живот у меня стал получше, но голова все равно ужасно болела.

Мистер Антолини снова закурил. Он курил как бешеный. Затем сказал:

– Честно говоря, черт его знает, что бы такое сказать тебе, Холден.

– Я знаю. Со мной очень трудно говорить. Я это понимаю.

– У меня такое ощущение, что ты скачешь в какую-то ужасную, ужасную яму. Но я, честно говоря, не знаю, какого рода… Ты меня слушаешь?

– Да.

Было видно, он старался сосредоточиться и все такое.

– Может, все обернется так, что в тридцать лет ты будешь сидеть в каком-нибудь баре и ненавидеть всех входящих, по которым можно подумать, что они были футболистами в колледже. Или еще, ты можешь нахвататься образованности ровно настолько, чтобы ненавидеть людей, говорящих: «Энто нашинский секрет”. Или можешь оказаться в итоге в какой-нибудь конторе, где будешь кидаться скрепками в ближайшую стенографистку. Я просто не знаю. Но ты понимаешь, к чему я вообще веду?

– Да. Конечно, – сказал я. И я понимал. – Но вы неправы насчет этой ненависти. То есть, насчет того, что я ненавижу футболистов и все такое. Правда, неправы. Я не так уж многих ненавижу. Я как могу, я могу ненавидеть кого-то временами, как этого типа, Стрэдлейтера, с которым я учился в Пэнси, и этого другого малого, Роберта Экли. Я ненавидел их периодически – это я признаю, – но это длилось недолго, вот, я о чем. Спустя какое-то время, если я их не видел, если они не заходили в комнату, или я их не видел в столовой полдня, я по ним как бы скучал. То есть, я как бы скучал по ним.

Какое-то время мистер Антолини ничего не говорил. Он встал, взял еще один кусок льда, положил в стакан и снова сел. Было видно, он думает. Но мне хотелось, чтобы он утром продолжил разговор, а не сейчас, но его разбирало. Людей обычно разбирает на разговор, когда тебе не хочется.

– Ну, хорошо. Послушай-ка меня минутку… Возможно, я выскажу это не так красноречиво, как хотелось бы, но я тебе напишу письмо через день-другой. Тогда ты все поймешь, как следует. Но все равно, послушай, – он снова стал сосредотачиваться. Затем сказал: – Эта яма, в которую ты скачешь – это особая яма, кошмарная яма. Тот, кто падает в нее, не почувствует и не услышит, как ударился о дно. Он просто падает и падает. Вся эта система рассчитана на тех ребят, которые в какой-то момент своей жизни искали чего-то такого, чего не могло им дать их привычное окружение. Или они решили, что их окружение не может им этого дать. Вот и бросили искать. Бросили даже прежде, чем по-настоящему начали. Я понятно выражаюсь?

– Да, сэр.

– Точно?

– Да.

Он встал и добавил себе бухла. Затем снова сел. Долго ничего не говорил.

– Не хочу пугать тебя, – сказал он, – но я очень ясно вижу, как ты благородно умираешь, так или иначе, за какое-нибудь совершенно нестоящее дело, – он странно посмотрел на меня. – Если я напишу кое-что для тебя, прочти это внимательно, хорошо? И сохрани.

– Да. Конечно, – сказал я. И так и сделал. У меня и сейчас с собой эта бумажка.

Он подошел к своему столу в другом конце комнаты и, не садясь, написал что-то на листе бумаги. Затем вернулся и сел с листком в руке.

– Как ни странно, это написал не искусный поэт. Это написал психоаналитик по имени Вильгельм Штекель. Вот, что он… Ты еще со мной?

– Да, конечно.

– Вот, что он говорит: “Незрелого человека отличает желание благородно умереть ради некоего дела, тогда как человека зрелого отличает желание смиренно жить ради него”.

Он наклонился и отдал мне листок. Я сразу прочел его, затем сказал спасибо и все такое, и убрал в карман. Приятно было, что он так старался ради меня. Правда. Только мне не слишком хотелось вникать во все это. Ух, я вдруг так чертовски устал.

А по нему было видно, он совсем не устал. Только выпимши прилично.

– Я думаю, что со дня на день, – сказал он, – ты поймешь, куда тебе хочется двигаться. И тогда тебе надо будет туда двигаться. Причем немедленно. Тебе нельзя терять ни минуты. Только не тебе.

Я кивнул, потому что он смотрел прямо на меня и все такое, но я был не слишком уверен, о чем он говорит. Я чувствовал, что понимаю его, но без особой уверенности. Я чертовски устал.

– И пусть мне очень неприятно тебе это говорить, – сказал он, – но я думаю, что как только ты как следует представишь, куда хочешь двигаться, твоим первым шагом будет взяться за учебу. Тебе придется. Ты ведь студент – нравится тебе это или нет. Ты влюблен в знания. И думаю, ты поймешь, когда отбросишь всех мистеров Вайнсов и их устную…

– Мистеров Винсонов, – сказал я. Он хотел сказать, всех мистеров Винсонов, а не мистеров Вайнсов. Но мне не стоило его перебивать.

– Ну, хорошо – мистеров Винсонов. Как только ты отбросишь всех мистеров Винсонов, ты станешь получать все больше и больше – то есть, если захочешь, и если будешь стремиться к этому – такого рода информацию, которая будет очень, очень дорога твоему сердцу. Среди прочего ты узнаешь, что ты не первый человек, которого удручает, пугает и даже отвращает человеческое поведение. Тебя приободрит и воодушевит узнать, что в этом отношении ты отнюдь не одинок. Много, много человек терзались морально и духовно, как ты сейчас. К счастью, некоторые из них оставили записи своих терзаний. Ты будешь учиться у них, если захочешь. И точно также когда-нибудь, если тебе будет, что дать другим, кто-то научится чему-то от тебя. Это прекрасное взаимное соглашение. И дело не только в образовании. Здесь и история. И поэзия, – он прервался и хорошенько отпил из стакана. Затем продолжил. Ух, его и разбирало. Хорошо, что я не пытался прервать его или вроде того. – Я не пытаюсь сказать тебе, – сказал он, – что только образованные и ученые мужи в состоянии дать что-то ценное миру. Это не так. Но я скажу, что образованные и ученые мужи, если только у них блестящий и творческий ум – что, к сожалению, бывает редко, – оставляют, как правило, бесконечно больше ценных записей, чем мужи, у которых просто блестящий и творческий ум. Они, как правило, выражаются более ясно, и их обычно отличает страсть развивать свои мысли до самого конца. И – что самое важное – в девяти случаях из десяти у них больше смирения, чем у неученого мыслителя. Ты вообще следишь за моей мыслью?