Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 33)

Когда я вернулся в комнату Д. Б., старушка Фиби включила радио. Звучала такая танцевальная музыка. Только Фиби прикрутила звук, чтобы няня не услышала. Вы бы ее видели. Она неподражаемо сидела посреди кровати, поверх одеяла, скрестив ноги, как эти йоги. И слушала музыку. Сдознуть можно.

– Ну, давай, – сказал я. – Хочешь, потанцуем?

Я учил ее танцевать и все такое, когда она была совсем мелкой. Она отличная танцорка. То есть, я только две-три вещи ей показал. В основном, сама научилась. Нельзя кого-то научить по-настоящему танцевать.

– Ты в обуви, – сказала она.

– Я их сниму. Давай.

Она одним махом соскочила с кровати, а потом ждала, пока я сниму обувь, и я немного потанцевал с ней. Она на самом деле зверская танцорка. Мне не нравятся люди, танцующие с малыми детьми, потому что почти всегда на них жалко смотреть. То есть, если вы где-нибудь в ресторане и видите, как какой-нибудь старикан выводит своего ребенка на танцплощадку. У ребенка обычно платье сзади задирается и в любом случае они нефига танцевать не умеют, так что просто смотреть жалко, но я не танцую с Фиби на людях, ничего такого. Мы просто дома дурачимся. Но с ней это все равно по-другому, потому что она танцевать умеет. Она все за тобой схватывает. То есть, если держишь ее прямо впритирку, так тогда неважно, что твои ноги настолько длиннее. Она от тебя не отстает. Можно и переходы делать или такие пошлые выпады, или даже джиттербагить малость – и она от тебя не отстанет. Даже танго можно, ей-богу.

Мы станцевали раза четыре. Между танцами она смешная до чертиков. Она стоит в танцевальной позиции. Даже не разговаривает. Нужно обоим стоять в танцевальной позиции и ждать, пока оркестр снова заиграет. Сдохнуть можно. И ни смеяться, ничего такого тоже нельзя.

В общем, мы станцевали раза четыре, а потом я выключил радио. Старушка Фиби заскочила назад на кровать и забралась под одеяло.

– Я уже лучше, да? – спросила она.

– А то, – сказал я. Я снова присел на кровать рядом с ней. Я как бы выдохся. Я чертовски много курил, и дыхалка была почти никакая. А Фиби ничуть не выдохлась.

– Пощупай мой лоб, – сказала она вдруг.

– А что?

– Пощупай. Просто пощупай разок.

Я пощупал. Но ничего такого не почувствовал.

– Ну, как, сильный жар? – сказала она.

– Нет. А должен быть жар?

– Да – я его нагоняю. Пощупай еще раз.

Я пощупал еще раз и все равно ничего не почувствовал, но сказал:

– Кажется, уже начинается.

Я не хотел, чтобы у нее развился нафиг комплекс неполноценности.

Она кивнула.

– Я могу нагнать даже на термометре.

– На термометре? Кто это сказал?

– Элис Холмбог показала. Скрещиваешь ноги, задерживаешь дыхание и думаешь о чем-нибудь горячем-прегорячем. О батарее или вроде того. Тогда у тебя весь лоб так распаляется, что можно кому-нибудь руку обжечь.

Сдохнуть можно. Я отдернул руку от ее лба, словно он внушал большую опасность.

– Спасиоб, что сказала, – сказал я.

– Ну, тебе-то руку я обжигать не стану. Я остановилась прежде, чем он… Тс-с-с!

И она вмиг выпрямилась на кровати.

Напугала меня до черта.

– В чем дело? – сказал я.

– Входная дверь! – сказала она таким громким шепотом. – Это они!

Я тут же вскочил, метнулся к столу и выключил настольную лампу. Затем затушил сигарету о подметку и сунул в карман. И стал махать руками, разгоняя нафиг дым – мне и закуривать не стоило, бога в душу. Затем схватил ботинки, залез в шкаф и закрылся. Ух, сердце у меня офигеть, как билось.

Я услышал, как мама вошла в комнату.

– Фиби? – сказала она. – Ну-ка, перестань. Я видела свет, юная леди.

– Привет! – услышал я голос Фиби. – Не могла заснуть. Вы хорошо провели время?

– Изумительно, – сказала мама, но было ясно, что это не так. Ей не очень нравится бывать где-то на людях. – Почему ты не спишь, могу я спросить? Ты не мерзнешь?

– Я не мерзну. Просто не могла заснуть.

– Фиби, ты здесь – что, курила? Говори, пожалуйста, правду, юная леди.

– Что? – сказала старушка Фиби.

– Ты меня слышала.

– Я только закурила не секундочку. Только разок пыхнула. А потом в окно выбросила.

– Зачем, могу я спросить?

– Не могла заснуть.

– Мне это не нравится, Фиби. Совсем не нравится, – сказала мама. – Принести еще одеяло?

– Нет, спасибо. Добночи! – сказала старушка Фиби. Она пыталась поскорее ее спровадить, это было ясно.

– Как там фильм? – сказала мама.

– Отлично. Не считая мамы Элис. Она все время наклонялась через меня и спрашивала, не грипп ли у нее, в течение всего целого фильма. Домой мы на такси доехали.

– Дай-ка лоб пощупаю.

– Я ничего не подхватила. У нее ничего не было. Это просто ее мама.

– Что ж. Давай, спи. Как твой обед?

– Лажовый, – сказала Фиби.

– Ты слышала, что сказал папа об этом слове. И что в нем такого лажового? Тебе подали чудную баранью отбивную. Я всю Лексингтон-авеню обошла, только чтобы…

– Дело не в бараньей отбивной, просто Шарлин вечно дышит на меня, когда еду накладывает. Дышит на всю еду и все такое. Она на все дышит.

– Что ж. Давай спи. Поцелуй маму. Ты помолилась?

– Я в ванной помолилась. Добночи!

– Доброй ночи. Давай уже спи. У меня голова раскалывается, – сказала мама. У нее частенько болит голова. Правда.

– Прими аспирину, – сказала старушка Фиби. – Холден будет дома в среду, да?

– Насколько я знаю. Ну-ка, давай под одеяло. Залазь.

Я услышал, как мама вышла и закрыла дверь. Я выждал пару минут. Затем вышел из шкафа. И тут же налетел на старушку Фиби, потому что было так темно, а она встала с кровати и пошла сказать мне.

– Я тебя ударил? – сказал я. Говорить надо было шепотом, потому что предки вернулись. – Мне пора двигать, – сказал я. Нашел на ощупь край кровати в темноте, присел и стал надевать ботинки. Я прилично нервничал. Надо признать.

– Не сейчас, – прошептала Фиби. – Подожди, пока заснут!

– Нет. Сейчас. Сейчас лучше всего, – сказал я. – Она будет в ванной, а папа включит новости или вроде того. Сейчас лучше всего.

Я с трудом завязал шнурки, так чертовски нервничал. Предки меня бы не убили, ничего такого, если бы поймали дома, но было бы не очень хорошо и все такое.

– Где ты, блин? – сказал я старушке Фиби. Было так темно, что я ее не видел.

– Тут.