Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 19)

Она была довольно стремной. Даже со своим визгливым голоском она нагоняла жути. Будь она здоровой старой шлюхой, с кучей макияжа и все такое, она бы вдвое меньше жути нагоняла.

Я пошел и принес ей платье. Она надела его и все такое, а затем взяла с кровати свое двубортное пальто.

– Бывай, утырок, – сказала она.

– Бывай, – сказал я. Не сказал ей ни спасибо, ничего. И хорошо, что не сказал.

14

Когда старушка Лапочка ушла, я еще посидел немного в кресле и выкурил пару сигарет. За окном светало. Ух, как мне было фигово. Такая тоска взяла, не представляете. Что я стал делать, я стал разговаривать, как бы вслух, с Элли. Иногда я так делаю, когда тоска одолевает. Я все говорил ему возвращаться домой, взять свой велик и встретиться со мной перед домом Бобби Фэллона. Бобби Фэллон жил недалеко от нас в Мэне – это много лет назад. Короче, как было дело: однажды мы с Бобби собрались на озеро Седебего на великах. Собирались взять с собой ланчи и все такое, и наши духовушки – мы были пацанами и думали настрелять чего-нибудь нашими духовушками и все такое. Короче, Элли услышал, как мы говорим об этом, и захотел с нами, а я его не пускал. Сказал ему, он ребенок. Поэтому теперь иногда, когда меня тоска одолевает, я говорю ему: «Окей. Иди домой, бери свой велик и встретимся перед домом Бобби. Поспеши.» Не сказать, чтобы я не брал его с собой, когда направлялся куда-нибудь. Брал. Но в тот день не взял. Он не стал обижаться – он ни на что не обижался, – но я все равно невольно думаю об этом, когда тоска одолевает.

Наконец, я разделся и лег в постель. Мне хотелось помолиться или вроде того, когда я в постели лежал, но я не мог. Я не всегда могу молиться, когда хочется. Между прочим, я как бы атеист. Иисус мне нравится и все такое, но в остальном меня мало что волнует в Библии. Взять хотя бы апостолов. Они меня дико бесят, если хотите знать. Они ничего так, когда Иисус уже умер и все такое, но пока Он был жив, они помогали Ему, как дырка в башке. Они только и знали, что все время Его подводили. Мне в Библии почти все нравятся больше апостолов. Если хотите знать, кто мне больше всех нравится в Библии после Иисуса, это тот чудак, который жил в пещере и все такое, и царапал себя камнями. Мне он в десять раз больше нравится, чем апостолы, бедный сукин сын. Мне случалось спорить на этот счет, когда я учился в Вутонской школе, с этим малым, жившим дальше по коридору, Артуром Чайлдзом. Старина Чайлдз был квакером и все такое, и все время читал Библию. Пацан он был хороший и нравился мне, но мы расходились во взглядах на уйму мест в Библии, особенно на апостолов. Он все твердил, что, раз мне не нравятся апостолы, значит мне не нравится и Иисус, и все такое. Он говорил, раз Иисус выбрал апостолов, они не могут тебе не нравиться. Я говорил, что знаю, что Он их выбрал, но Он их выбрал наобум. Я говорил, Ему некогда было расхаживать и присматриваться ко всем. Я говорил, что не виню Иисуса, ничего такого. Он не виноват, что ему было некогда. Помню, я спросил старину Чайлдза, как он считает, попал ли в ад Иуда, тот, что предал Иисуса и все такое, после того, как покончил с собой. Чайлдз сказал, конечно. Здесь я с ним тоже не мог согласиться. Я сказал, что готов поставить тысячу баксов, что Иисус ни за что бы не отправил старика Иуду в ад. И поставил бы, будь у меня тысяча баксов. Я считаю, любой из апостолов отправил бы его в ад и все такое – без лишних раздумий, – но только не Иисус, готов поставить что угодно. Старик Чайлдз говорил, моя беда в том, что я не хожу в церковь и все такое. В этом он как бы прав. Я не хожу. Между прочим, мои родители разных религий, и все дети у нас в семье атеисты. Если хотите знать, я даже священников не выношу. Которые во всех школах, где я учился, и голоса у них у всех такие елейные, когда читают проповедь. Господи, ненавижу это. Не пойму, почему они, блин, не могут говорить нормальными голосами. Как заговорят, такая туфта лезет.

Короче, я лежал в постели и нефига не мог молиться. Как только начну, вижу старушку Лапочку, называщую меня утырком. В итоге, я сел в постели и выкурил еще одну сигарету. Вкус был паршивый. После того, как я ушел из Пэнси, я выкурил наверно две пачки.

И тут вдруг, пока я лежал и курил, кто-то постучал в дверь. Я надеялся, что это не ко мне стучат, но знал, что это, блин, ко мне. Не знаю, откуда я знал, но я знал. И знал, кто там. Я экстрасенс.

– Кто там? – сказал я. Я прилично испугался. Я ссыкло в таких вещах.

В ответ новый стук. Громче.

В итоге я вылез из постели в одной пижаме и приоткрыл дверь. Мне даже не пришлось включать свет, потому что за окном уже рассвело. Там стояли старушка Лапочка и Морис, лифтер-сутенер.

– Что случилось? Чего вам надо? – сказал я. Ух, голос у меня адски дрожал.

– Ничего особенного, – сказал старик Морис. – Всего пять баксов.

Он один говорил за них двоих. Старушка Лапочка просто стояла рядом, открыв рот и все такое.

– Я ей уже заплатил. Я дал ей пять баксов. Спросите ее, – сказал я. Ух, как же мой голос дрожал.

– А надо десять, шеф. Я же говорил. Десять баксов за палку, пятнадцать – до полудня. Я же тебе говорил.

– Ты мне такого не говорил. Ты сказал, пять баксов за палку. Ты сказал, пятнадцать баксов – до полудня, это да, но я точно слышал, как ты…

– Открывай, шеф.

– Зачем? – сказал я. Господи, сердце так билось, что чуть к потолку меня не подбрасывало. Ладно бы я еще был одетым. Ужасно, когда происходит что-то такое, а ты в пижаме.

– Давай, шеф, – сказал старик Морис. И двинул мне своей поганой лапищей. Я чуть, блин, на копчик не свалился – он был здоровый сукин сын. И не успел я опомниться, как они с Лапочкой оказались в номере. Они себя вели, как дома. Старушка Лапочка уселась на подоконник. Старик Морис уселся в больше кресло и ослабил галстуки все такое – он был в этой форме лифтера. Ух, как я занервничал.

– Ну, ладно, шеф, выкладывай. Мне надо работать.

– Я сказал тебе раз десять, я тебе ни цента не должен. Я уже дал ей пять…

– Ну-ка, харе заливать. Выкладывай.

– За что я должен отдавать еще пять баксов? – сказал я. Мой голос скакал по всей комнате. – Ты меня разводишь.

Старик Морис расстегнул все свою чертову куртку. А под ней у него был только туфтовый воротничок – ни рубашки, ничего. И здоровое толстое пузо.

– Никто никого не разводит, – сказал он. – Выкладывай, шеф.

– Нет.

Когда я так сказал, он встал с кресла пошел на меня и все такое. Вид у него был ужасно усталый или ужасно унылый. Господи, как я испугался. Помню, я как бы сложил руки. Было бы не все так плохо, так я думаю, если бы я был не в одной, блин, пижаме.

– Выкладывай, шеф, – он подошел прямо ко мне. И повторял одно и то же. – Выкладывай, шеф.

Натуральный кретин.

– Нет.

– Шеф, ты вынуждаешь меня применить к тебе силу. Я этого не хочу, но все к тому идет, – сказал он. – Ты должен нам пять баксов.

– Я вам не должен пять баксов, – сказал я. – Если применишь силу, я заору, как резаный. Всех подниму в отеле. Полицию и все такое, – голос у меня охренеть, как дрожал.

– Ну, давай. Ори, что есть дури. Мне-то, – сказал старик Морис. – Хочешь, чтоб твои родители узнали, что ты провел ночь со шлюхой? Такой мальчик из хорошей семьи? – он довольно четко рассуждал, на свой ублюдочный лад. Правда.

– Оставь меня в покое. Если б ты сказал, десять, тогда другое дело. Но ты отчетливо…

– Ты собираешься отдать, что должен? – он припер меня нафиг прямо к двери. Он почти разлегся на мне, со своим поганым волосатым пузом и все такое.

– Оставь меня в покое. Пошел к черту из моей комнаты, – сказал я. Руки у меня все так же были сложены и все такое. Господи, каким я был придурком.

Тогда Лапочка впервые что-то сказала.

– Эй, Морис. Хочешь, я достану его бумажник? – сказала она. – Он прямо на этом, как там его.

– Ага, достань.

– Оставь мой бумажник в покое!

– Уже достала, – сказала Лапочка. И помахала мне пятью баксами. – Видишь? Я только беру пятерку, что ты должен мне. Я не воровка.

Я вдруг заплакал. Я бы все отдал, чтобы не заплакать.

– Нет, вы не воры, – сказал я. – Вы просто крадете пять…

– Заткнись, – сказал старик Морис и пихнул меня.

– Оставь его в покое, эй, – сказала Лапочка. – Ну же, эй. Мы достали капусту, какую он должен. Идем. Ну же, эй.

– Уже иду, – сказал старик Морис. А сам ни с места.

– Серьезно, Морис, эй. Оставь его в покое.

– Кто кого обижает? – сказал он, сама, блин, невинность. А затем что он сделал, он сильно так щелканул меня пальцем через пижаму. Не скажу, куда он меня щелканул, но было адски больно. Я сказал ему, что он грязный поганый кретин. – Чего-чего? – сказал он. И приложил ладонь к уху, как глухой. – Чего-чего? Кто я?

Я все еще как бы плакал. Я был так взбешен и на нервах и все такое.

– Ты грязный кретин, – сказал я. – Ты тупой лживый кретин, и года через два станешь таким дрищом, которые на улицах клянчат монетку на кофе. Будешь сопли размазывать по всему своему грязному пальто и будешь…

Тогда он мне врезал. Я даже не пытался увернуться или отклониться. Я только почувствовал такой зверский удар в живот.

Я не отключился, ничего такого, потому что помню, как поднял взгляд от пола и увидел, как они двое выходят из комнаты и захлопывают дверь. Я еще пролежал приличное время, примерно как тогда, со Стрэдлейтером. Только на этот раз я думал, что помираю. Правда. Я думал, что тону или вроде того. Беда в том, что я почти не мог дышать. Когда я, наконец, встал, мне пришлось идти в ванную согнувшись, держась за живот и все такое.