Джером Сэлинджер – Ловец во ржи (страница 21)

Короче, рядом со мной сидели эти две монашки, и мы как бы завязали разговор. У одной, той, что сидела ближе ко мне, была такая корзинка, с которой монашки и малышки из Армии спасения собирают капусту под Рождество. Стоят такие на углах, особенно на Пятой авеню, перед большими универмагами и все такое. Короче, та, что сидела ближе ко мне, уронила свою на пол, и я нагнулся и подал ей корзинку. Я спросил, не собирает ли она деньги на благотворительность и все такое. Она сказала, нет. Сказала, что не смогла убрать ее в чемодан, когда собирала вещи, поэтому просто держит в руках. Она так приятно улыбалась, когда смотрела на тебя. У нее был большой нос и такие очки как бы в металлической оправе, не слишком привлекательные, но лицо – чертовски доброе.

– Я подумал, если вы собираете средства, – сказал я ей, – я мог бы сделать небольшое пожертвование. Вы могли бы подержать эти деньги у себя, пока не станете собирать.

– О, вы так добры, – сказала она, а другая, ее подруга, посмотрела на меня. Другая читала черную книжечку, пока пила кофе. Вроде Библии, но слишком тонкую. Все равно что-то библейское. Все, чем обе они завтракали, это тостами с кофе. Это меня угнетало. Ненавижу, когда я ем бекон с яйцами или вроде того, а кто-то – только тост с кофе.

Они согласились принять мои десять долларов в виде пожертвования. И все время спрашивали, точно ли я могу себе это позволить и все такое. Я сказал им, что у меня довольно прилично денег с собой, но они, похоже, не поверили. Хотя, в итоге, деньги взяли. Обе так меня благодарили, что было неловко. Я перевел разговор на общие темы и спросил их, куда они направляются. Они сказали, что они школьные учительницы, прямиком из Чикаго и направляются учить кого-то в какой-то монастырь то ли на 168-й улице, то ли на 186-й, то есть у черта на рогах. Та, что ближе ко мне, в железных очках, сказала, что преподает английскую литературу, а ее подруга – историю и американскую политологию. Затем меня, как последнего сукина сына, стало любопытство разбирать, что монашка ближе ко мне, преподававшая литературу, думала о некоторых английских книгах, раз она монашка и все такое, когда читала их по учебе. Не обязательно что-то такое про секс, но про любовников и все такое. Взять старушку Юстасию Вэй в “Возвращении на родину” Томаса Гарди. Там нет ничего такого про секс, но все равно невольно задумаешься, что может думать монашка, когда читает про старушку Юстасию. Только я, разумеется, ничего такого не сказал. Все, что я сказал, это что английская литература – мой любимый предмет.

– О, правда? О, я так рада! – сказала та, что в очках, которая литературу преподавала. – А что вы читали в этом году? Мне будет очень интересно послушать.

Она на самом деле была хорошей.

– Ну, большую часть времени мы проходили англосаксов. «Беовульфа” и старика Гренделя, и «Лорда Рэндала, моего сына», и всякое такое. Но приходилось иногда читать и внеклассные книги для общего развития. Я прочел «Возвращение на родину» Томаса Гарди и «Ромео и Джульетту» и “Юлия…

– Надо же, «Ромео и Джульетту»! Как славно! Правда ведь славная пьеса? – она определенно не слишком походила на монашку.

– Да. Вполне. Очень даже. Кое-что мне не понравилось, но в целом довольно трогательно.

– А что не понравилось? Можете вспомнить?

Сказать по правде, мне было как-то не по себе, в некотором смысле, говорить с ней о Ромео и Джульетте. То есть, эта пьеса местами довольно откровенна, а она монашка и все такое, но она сама спросила, так что я какое-то время поговорил с ней об этом.

– Ну, я не то, чтобы без ума от Ромео и Джульетты, – сказал я. – То есть, они мне нравятся, но… не знаю. Иногда они немного раздражают. То есть, мне гораздо жальче было старика Меркуцио, когда его убили, чем когда умерли Ромео и Джульетта. В чем штука, мне Ромео как-то разонравился после того, как Меркуцио заколол этот другой малый – кузен Джульетты, – как там его?

– Тибальт.

– Точно. Тибальт, – сказал я – вечно забываю, как зовут этого малого. – Это был Ромео виноват. То есть, мне он больше всех в пьесе понравился, старик Меркуцио. Я не знаю. Все эти Монтекки и Капулетти, они ничего – особенно Джульетта, – но Меркуцио, он был… трудно объяснить. Он был очень умным и всех веселил и все такое. Дело в том, что меня бесит, когда кого-то убивают – особенного кого-то очень умного, веселого и все такое – по чьей-то чужой вине. Ромео с Джульеттой хотя бы сами были виноваты.

– В какой школе вы учитесь? – спросила она меня. Ей, наверно, хотелось закрыть тему Ромео и Джульетты.

Я сказал, что в Пэнси, и она о ней слышала. Она сказала, это очень хорошая школа. На это я промолчал. Тогда другая, та, что преподавала историю и политологию, сказала, что им лучше поторопиться. Я взял у них счет, но они не дали мне заплатить за себя. Та, что в очках, настояла, чтобы я вернул им счет.

– Вы слишком щедры, – сказала она. – Вы такой милый юноша, – она определенно была хорошей. Она слегка напоминила мне маму старика Эрнеста Морроу, которую я встретил в поезде. В основном, когда она улыбалась. – Нам было так приятно с вами разговаривать, – сказала она.

Я сказал, мне тоже было приятно. Я это всерьез сказал. Мне бы наверно было еще приятнее, если бы я все время, пока разговаривал с ними, как бы не боялся, что они вдруг поинтересуются, не католик ли я. Католики вечно интересуются, не католик ли ты. Я понимаю, со мной такое часто бывает отчасти из-за моей ирландской фамилии, ведь большинство ирландцев – католики. Между прочим, мой отец когда-то был католиком. Но перестал им быть, когда женился на маме. Но католики вечно интересуются, не католик ли ты, даже если они не знают твоей фамилии. Я знал одного такого паренька-католика, Луиса Шейни, когда учился в Вутонской школе. Он был первым, с кем я там познакомился. Мы с ним первыми сидели в очереди в чертов лазарет, в первый школьный день, ожидая медосмотра, и вроде как завели разговор о теннисе. Он довольно-таки интересовался теннисом, как и я. Он сказал, что каждое лето ходит на национальный чемпионат в Форест-хиллс, и я сказал, что тоже туда ходил, и мы довольно долго проговорили о крутых теннисистах. Он довольно-таки много знал о теннисе, для пацана его лет. Правда. И в какой-то момент, прямо среди разговора, он меня нафиг спросил: «Ты случайно не знаешь, где тут в городе католическая церковь?» Дело в том, что по тому, как он спросил это, было ясно, что он пытался выяснить, не католик ли я. Правда. Не то чтобы из-за предрассудка или вроде того, просто ему хотелось знать. Ему нравилось говорить про теннис и все такое, но было видно, что ему понравилось бы еще больше, если бы я был католик и все такое. Бесит меня такая хрень. Не скажу, что это положило конец нашей беседе – вовсе нет, – но уж точно нефига не пошло ей на пользу. Вот, почему я радовался, что те две монашки не спросили меня, не католик ли я. Это не испортило бы наш разговор, но что-то бы, наверно, изменилось. Я не говорю, что в обиде на католиков. Вовсе нет. Я бы наверно так же себя вел, будь я католик. Это как с теми чемоданами, о которых я говорил, в некотором смысле. Все, что я хочу сказать, что это не идет на пользу хорошему разговору. Вот и все, что я хочу сказать.

Когда они собрались уходить, те две монашки, я сделал кое-что дурацкое и неловкое. Я курил сигарету, и когда встал попрощаться с ними, случайно выдохнул им в лицо немного дыма. Я не нарочно, но все равно. Я извинялся, как ненормальный, и они были очень вежливы и благодушны, но все равно было очень неловко.

Когда они ушли, я стал жалеть, что дал им всего десять баксов на пожертвования. Но дело в том, что я договорился пойти на утренник со старушкой Салли Хейс, и мне нужно было оставить себе немного капусты на билеты и все такое. Но мне все равно было жаль. Чертовы деньги. От них всегда в итоге одни проблемы.

16

Когда я позавтракал, было только около полудня, а со старушкой Салли я встречался только в два, так что я отправился на эту долгую прогулку. Те две монашки никак не шли из головы. Я все думал об этой старой потертой корзине, с которой они ходили и собирали деньги, когда не учили в школе. Я все пытался представить маму или кого-то, тетку там или маму Салли Хейс, стоящими перед каким-нибудь универмагом, собирая капусту для бедняков в старую потертую корзину. Я с трудом мог представить такое. Не столько мою маму, как двух других. Моя тетка довольно благотворительна – она много делает для Красного креста и все такое, – но одевается она очень хорошо и все такое, и когда занимается благотворительностью, она одета очень хорошо, с помадой и прочей хренью. Я не мог себе представить, чтобы она занималась хоть какой-то благотворительностью, если бы ей при этом пришлось носить черное и никакой помады. А мама старушки Салли Хейс… Господи боже. Да чтобы она согласилась ходить с корзиной, собирая капусту, это надо было бы, чтобы ее все в жопу целовали, когда жертвовали что-то. Если бы они просто бросали капусту в корзину, а потом уходили, ничего ей не сказав, не глядя на нее и все такое, ее бы хватило от силы на час. Ей бы стало скучно. Она бы сдала свою корзину и отправилась в какое-нибудь шикарное место на ланч. Вот, что мне понравилось в тех монашках. Если что и можно сказать о них с уверенностью, так это что они никогда не ходили на ланч ни в какое шикарное место. Мне так чертовски грустно делалось при этой мысли – что они никогда не пойдут ни в какое шикарное место или вроде того. Я понимал, что это не так уж важно, но все равно было грустно.