Джером Моррис – Чужая истина. Книга вторая (страница 42)
— Поднимайся, пьянь, и бегом отсюда. — Эйден тряс Мэйбл за плечо, вцепившись со всей возможной силой, оставляя заметные следы. — Ну, бежим же! Горим, горим, твою мать!
— Неси меня, сраный травник, или оставь в покое. — Она отбрыкивалась и не открывала глаз. — Буду блевать.
Сказано — сделано. Размазывая по лицу кровавые сопли пополам со рвотой, девушка кое-как покинула комнату. Попросту не смогла воспротивиться, Эйден, хоть и пил весь день, а то и не первый, всё же был намного сильнее, а сейчас ещё и куда злее, испуганнее неё. Цепляясь за стены и спотыкаясь о собственные ноги, они дотащились до кухни, прошли кладовые, так никого и не встретив — оказались у чёрного хода. Здесь было куда больше дыма, приходилось пригибаться, чтобы как-то дышать. Огонь уже рвался из щелей слева, дверь, прогоревшая и прорубленная в середине, была вся объята пламенем, с тлеющего потолка срывались, кружа в горячем воздухе, ярко-алые искры. Ударив тростью снизу, Эйден подбил засов, брус с грохотом выскочил из скобы. Метя примерно во внутренний замок, он ещё с десяток раз врезал торцом трости, вгоняя сталь в жжёную древесину, гремя и рассыпая искры, не видя ничего от жара и дыма. Дверь лязгнула, нехотя выплёвывая покорёженные детали замка, и подалась. Навстречу пахнуло, как из раскалённого горна. Козырёк крыльца, примыкающие к нему прачечная и склад, были сработаны из дерева и полыхали вовсю. И хоть добротный кирпичный особняк держался стойко, идти вперёд, сквозь многометровую толщу огня, было совершенно невозможно. Для большинства людей.
Эйден заорал во всю силу лёгких, заменяя злобой недостающую отвагу. И двинулся вперёд, отклоняя рукой ревущее пламя, как трепещущий на ветру занавес. Он уже делал так когда-то, в промёрзшем лесу Эссефа, днями напролёт отгоняя наседавших волков, и распалив до небес старую дубраву. С тех пор подобного не удавалось и близко, и он уж надеялся, что не придётся повторять никогда. Уже отойдя от пожара на полсотни шагов, Эйден почувствовал, как Мейбл, руку которой он весь этот путь крепко держал, дёрнулась, будто снова решив вырываться. Он обернулся, взвинченный до крайности, с намерением как следует наподдать. Заметил подростка, скачущего рядом, с лихо изогнутой саблей в руке. Тот взмахнул клинком, неловко и неумело, но сильно, от самого плеча, едва не зацепив обоих. Восстановить равновесие не успел, получил тростью сбоку по шее, потом, уже на земле, ещё и ещё, пока не перестал закрываться. Эйден нашарил в темноте переулка Мэйбл, поднял на ноги, но та только лепетала что-то, пьяно подвывая, неспособная идти. Он взвалил девушку на плечо, привычно и уверенно, совсем как мешок с зерном, и похромал прочь.
Глаза немного отошли от ярких всполохов пожара, во взгляде поубавилось вездесущей, перекрывающей мир зелени. Облака рассеяло и разметало по небу, луна светила ярко, становились всё лучше заметны россыпи мелких далёких звёзд. Остановившись, наконец, передохнуть у широкого съезда к ручью, Эйден осторожно уложил Мэйбл на брусчатку. Думая, что смог, почти дошёл, почти донёс, он так ничего и не сказал. Вглядевшись в её лицо здесь, при лунном свете, он понял, что всё же недонёс. Девушка была мертва. Её грудь не вздымалась даже немного, глаза не были закрыты, а, закатившись, запылённо и мутно таращились вбок. Он тяжело осел рядом, ощутив всю усталость, все раны, ожоги и ушибы разом. Садясь, Эйден зацепил брусчатку остриём стилета, всё ещё торчавшим с задней стороны бедра, тот чуть двинулся в ноге, выходя, напоминая о себе вспышкой боли.
— Ну и что же ты? — Спросил он вслух, громко, с явным укором. — Как угораздило?
Подумав секунду, он повернул её набок, толкая рукой хрупкое голое плечо. На девичьей спине зияла огромная рубленая рана, длиной почти в две ладони, наискось пересекающая позвоночник.
— Сраный саблист… — проговорил он уже тише, переворачивая тело обратно, чтобы не видеть рассечённых костей, и дивясь, как она не развалилась надвое у него на плече.
Эйден только теперь ощутил, как холодит залитую её кровью спину, как мерзко липнут к телу пропитанные его кровью штаны. Посмотрел на руки, чёрные, бурые, в копоти и, конечно, крови. Лунного света хватало, чтобы видеть подсыхающие разводы. Он бессознательно попытался вытереть их о не менее грязную рубаху, о скользкую кожаную жилетку. Снова склонился к Мэйбл, погладил красивое, разбитое им же лицо, прижался ко лбу, поцеловал легонько, почти не касаясь. Расселся поудобнее, глядя на звёзды и редкие тучи, кажущиеся чёрными ямами в ночном небе. Отдышался, наконец, толком.
Мелким грибным ножиком спорол штанину почти у самого паха, оглядел сочащуюся чёрной кровью рану, закупоренную пока жалом стилета. Укол, надо заметить, оказался для него весьма удачным, насколько вообще могла считаться удачей сквозная дыра в ноге. Если бы были задеты крупные сосуды — он бы не успел покинуть особняк. Если бы клинок имел лезвия, не был бы исключительно колющей пикой, края прокола разошлись бы шире от ходьбы и прочего. Эйден кашлянул, сплюнул и одним движением вытащил злосчастную «рапиру», длиной дюймов в двенадцать. Хрипя, но не отвлекаясь, не медля, крепко перевязал рану только отрезанной штаниной. Припоминая при этом все несчастья, выпавшие на эту ногу, все старания и труды, уделённые её заживлению. Вертя под серебристо-блеклым лунным светом стилет, он снова взглянул на его бывшую хозяйку, цокнул, горько и укоризненно, покачал головой. Провёл грязным пальцем по стальной грани клинка, осторожно лизнул металл, прислушиваясь к ощущениям. Алхимик не мог не заметить терпко-горький привкус, лёгкое пощипывание на языке, подозрительно яркое послевкусие… Стилет мог быть отравлен. Более того, зная Мэйбл, он не мог не быть таковым.
— Да ещё и нёбо чутка немеет… — поделился он с ней доверительно, будто ожидал признания или извинений. — Прокляла, говоришь, как смогла?
Неподалёку, где-то в стороне, во втором этаже ближайшего дома, скрипнул ставень. Эйден заметил, как чья-то голова мелькнула в окне и исчезла, втянувшись в темноту. Этот район почти не тронули разрушения, и, по крайней мере в ночи, он казался совершенно пристойным. А он смотрелся здесь весьма дико. Кровь, рвань, полуголая мёртвая девушка в собеседниках…
— Что ж, пойдём тогда. Негоже тут… так. Не по-людски.
Эйден хотел было нести её на руках, перед собой, но понял, что не осилит. Чувствуя за собой некоторую вину, снова вскинул тело на плечо, будто мешок зерна, и побрёл вниз по склону, опираясь на трофейную стальную трость, с заткнутым за пояс трофейным клинком. Другой бы, скорее всего, потерял голову от боли, утратил последние силы, и завалился у обочины, дожидаясь своей судьбы и утра. Но Эйден и раньше хорошо переносил боль, и, пожалуй, ещё лучше умел шагать. Так он думал сам о себе, подбадривая, отвлекая, отирая иногда лицо о её платье, волнуемое ветром. И снова считал шаги.
Сил хватило тысячи на три, точнее было не сказать. Последние пару минут он шлёпал по руслу ручья, набрав в сапоги воды и заворожённо глядя в трепещущий, полный живых бликов поток. Корявые ивы, в жидкой темноте ночи казавшиеся лохматыми великанами, тихо шептали у самого уха, едва касаясь плетями ветвей. Пройдя место, где они росли особенно густо, Эйден вышел к старой ольхе, выделявшейся здесь ростом и статью. Прямо у ольхи было подходящее место, невысокий каменистый яр, крутой бережок по пояс, поднимавшийся над широким мелким руслом. Здесь можно было сработать хорошую могилку. Сухо, но у красивого ручья, повыше, но в приятном тенёчке. Он зажёг припасённую свечу пальцами, представил, как должно выглядеть это место днём, под солнцем. Уж наверняка не хуже, чем сейчас. И стал копать. Клинком и тростью вороша каменистую почву, обивая и обрушивая вниз края ямы, выгребая осыпавшееся руками, точно барсук лапами, Эйден припоминал, сколько уже могил ему пришлось вырыть на своём недолгом веку. В хвоистой глине Колючих холмов, в пыльных рощицах под Кумруном, в жирном чернозёме вырубленных лесов, у самой границы Мидуэя. И ту, первую, при Окдлоу, после одноимённой битвы. Под того здоровяка-мечника пришлось немало копать в длину, но земля там была мягкая, влажная. В сущности — грязь. Там он не дал подбросить в его яму пару других бедолаг. Почему-то решил, что это было бы неуважением, даже кощунством. Тот мужик, честный и щедрый, ведь не пожалел меча, заслужил право лежать в своей собственной могиле, пусть и неподалёку от сотен прочих.
— Эта, пожалуй, будет сотой. — Обратился он к Мэйбл. Та, конечно, молчала. — Сотня могил, или где-то около того. Вот столько мне довелось копать. Но эта, поверь мне, хороша. Даже лучше, чем у сержанта Флемминга, а уж для него мы с ребятами расстарались.
Эйден болтал всё больше. Забрасывая землёй непривычно бледное теперь лицо — он уже вовсе не замолкал. Трясло от страха, от злости и даже от прорывающегося временами хохота. Снова накинув жилетку, снятую во время работы, Эйден почувствовал холод в боку. Вытащил из кармана тугие плоские комочки, покрытые шершавым инеем. Три лягушки, что он взял из шкатулки в комнате Мэйбл, всё ещё были глубоко проморожены, тверды, как стекло, и холодны так, что немели пальцы. Удивительно. Он прихватил одну поудобнее и зашвырнул вдоль ручья, хохоча визгливо и неприятно. Окаменевшая лягушка прыгала по воде «лягушечкой».