Джером Моррис – Чужая истина. Книга вторая (страница 29)
— Неплохо. Но могло быть и лучше. — Начал юноша, наконец сумев держаться заготовленной, скупой и весомой манеры речи. По крайней мере — ему так казалось.
За разговорами пролетело часа четыре. В итоге главный рассказчик сполз под верстак и неровно захрапел, пуская пузыри слюней в утоптанную землю. Аспен, хоть и слушал, спрашивал с интересом, этого ждал.
— Покажи символы, — бросил он Эйдену, поправляя закатанные рукава и извлекая из кармана крошечный металлический отвес, — что-нибудь чувствовал, когда она приближалась?
— Она?
— Да чтоб… Она — голубка, встряхнись уже, это важно.
Эйден закивал недовольно и чуть виновато. Оттянул ворот рубахи, обнажая свежую, припухшую ещё татуировку под левой ключицей. Дал артефактику осмотреть, все символы были чёткими. Отвес, миниатюрный стальной конус на медной цепочке, отклонялся от вертикали, еле заметно протягиваясь к надписи.
— Работает прекрасно. — Аспен констатировал то, в чём уверился ещё утром. — Изящное решение. Без твоего артефакта с клювом не вышло бы.
— Это ты разобрал наречие, никто другой наверняка бы не смог. Уж я точно.
— Ты, не моргнув глазом, стерпел. Я, как хирург, знаю цену стойкости.
Артефактик говорил о сложности процесса начертания символов. Калёным лезвием, вбивая стальную пудру с кислотой для травления металлов. По крайней мере одну из двух парных татуировок необходимо было наносить без использования дурмана или других техник, способных смазать тончайшую, выверенную ауру. Себе Аспен набивал уже заморозив плечо и половину груди, иначе бы наверняка дёргался.
— А теперь, после взаимных расшаркиваний, — Эйден смотрел на похрипывающего внизу гостя, — немного о неприятном? Что бы мы могли сделать с этим? Могли бы хоть что-то? И что сделаем?
— Почты я карсам не дам. Да и массовое использование этого, мало испытанного пока изобретения — под большим вопросом. Кузнецом, как видишь…
— И по утрам с удовольствием слышу.
— Да. Кузнецом служу их делу. Но приехал я сюда не для того, чтобы делиться с соседями своими техниками. А как раз наоборот — чтобы перенять их секреты. И за то немало заплатил. В телегах с провиантом это бы вышло…
— Ты же торговал артефактами направо-налево, от Боргранда до Дахаба. С чего теперь такая бережливость?
— Бессмысленно. — Аспен категорично мотнул головой, вздёрнул подбородок. — То, что я могу им дать — дела не решит. А до главного ещё работать и работать. Но когда достигну
— Мне кажется, — Эйден как-то печально пожал плечами, — или ты теперь спутал цель с инструментом? Забыл, чего действительно хочешь? Или хотел? Там, в Лидхеме, и в Редакаре, и вообще всю дорогу ты много говорил о…
— Это ты забыл. — Артефактик смотрел твёрдо, с нажимом. — О повторяющейся цикличной бойне на берегах Севенны. Нет, я слышал ваши вдохновенные байки, слушал всё утро. Но ты
Эйден молча рассматривал огромные кованные наплечники. Такие сложные, сегментированные, искусно сработанные. С его места чуть виднелась кожаная подкладка, ремни, с выжженными чёрными символами.
— Он выйдет… впечатляющим.
— Это так. Но в этом конфликте ему не место. Не место и нам.
— И всё же мы здесь. — Пошарив во внутреннем кармане любимого жилета, Эйден вытащил сухой бобовый стручок. Покрутил в руке. — Я бы хотел, чтобы здесь не дошло до картофельных очисток. Но дело идёт, и не туда, куда бы мне хотелось. Поставок с большой земли почти нет, от островитян — того меньше, скота почти не осталось, да и большинство крепких рабочих рук давно на валу.
— А оставшиеся здесь — дичают и распускаются. В Маньяри беспорядки, по округе шарилась сволота. Псы Гаронда спугнули их. Да я и сам кое-что состряпал.
Солнце светило ярко. Окрестные поля, в большинстве своём, непривычно пустовали. Некому было пахать, боронить, сеять.
— У меня есть некоторые соображения, относительно будущего урожая. — Эйден сжал кулак, стручок в руке треснул, на ладони остались крупные неровные бобы. — И некоторые успехи в собственных алхимических изысканиях тоже есть. Но останавливают опасения. Страх возможной ошибки. Я ведь рассказывал тебе, что слышал о перевале Ар-лунг? И предостерегал меня мужик бывалый, опытный. Сейчас, на моей подготовленной делянке, ростки прибавляют три дюйма в день. Потеплеет — наверняка дойдёт и до пяти. Ежедневно. Крепкие бобовые усики старательно цепляются за всё, к чему можно дотянуться, радуют папку. И душат тыквы. Задавили даже сорняки. Чтобы от новой культуры был прок в масштабах хотя бы города — засеять придётся много, а засеяв — не уверен, что смогу контролировать. Перевал Ар-лунг теперь непроходим, необитаем, не разведу ли я и здесь собственную бобовую чащу?
— Звучит скорее интересно, нежели пугающе. Я бы, возможно, рискнул. Хотя бы из любопытства. Но ведь чтобы вывести достаточно собственного посевного материала — понадобятся годы. Денег на поля нам бы вполне достало, а времени?
— Есть способы сильнее ускорить рост. Под линзами и лучшей из последних смесей росток вышел из семени на глазах, за минуты. После чего скукожился и истлел от внутреннего перегрева. Те чёрные загогулины, что валяются по всей мельнице — иссохшие черви терзающих меня неудач.
— Эх-е-е… — Аспен усмехнулся деловито, с пониманием. — Наслаждайся. И сколько ещё вызовов предстоит нам, если следовать заветам Лема и не торопиться в грязь. — Артефактик пару секунд смотрел на сопящего на полу юношу, откашлялся громко, проверяя — крепок ли сон. — Неудачи подобны ступеням. Ведущим вверх, если правильно их использовать. Сей несчастный паренёк, пускающий слюни в рыжую глину, лежит, сам того не зная, на горе́ мертвечины. Ну или по меньшей мере на куче. Плотью голема станет глина, сердцем и движущей силой — камни редкого жара, подобием разума — мои собственные заклятия. Латы же должны не столько защищать его, сколько сдерживать силу, пылающую внутри. Оборачивая в глину и магию мельчайшие крупицы вечно горячих камней, у меня уже множество раз получались фактически живые куски плоти. Некоторые сокращались и трепетали от прикосновений. Иссыхали, трескались и распадались, не хуже твоих ростков. Те же, что держались дольше, я вынужден уничтожать сам. Гасить тлеющие крупицы необходимо, ибо жар от них трудноощутим, малозаметен, но губителен для всего истинно живого. Работая с этим жаром ранее, используя в артефактах, я всегда брал как можно меньше, крохи и пыль, и всегда был осторожен. Ему же, — Аспен указал на фрагменты лат, — понадобится несравнимо больше. Чтобы творя жизнь её не лишиться, мне нужно больше особой стали, больше попыток и неудач в литье и ковке, нужно больше времени. А голодная округа торопит.
Хлёсткий ночной ветер сёк черепичную крышу, втискивался в щели, пытался трепать ставни. Ставни не бились, не скрипели. Были сработаны достаточно крепко, чтобы сдержать даже и недруга с топором, не то что какой-то ветер. Накладной засов из дубового бруса выглядел по-своему красиво. Гаронд почти беззвучно хмыкнул, дивясь этому странному, не свойственному ему любованию.
Очаг уже не горел, еле теплились кровавые отсветы на измельчавших, седеющих углях. Он сидел не шевелясь, на полу, оперевшись спиной о нагретый камень. В доме было очень тихо. Только Бера ровно дышала за пологом кровати. Гаронд слушал её дыхание и различал за ним всё. Состояние, настроение, страхи, желания, усталость или страсть, радость и огорчение. Последнее время — он слышал уныние. Что, конечно, не удивляло. Ещё по зиме ему пришлось избавиться от коров, засолив и завялив лучшие части, а остальное продав в город. После сбыл и почти всех свиней, так как ещё раньше — распродал изрядную часть запасов корма. И всё это вовсе не из-за того, что ленился или ошибался в хозяйстве. Соседи, вся округа, беднели. Выделяться заметным благосостоянием становилось опасно. Скот, амбар, набитый погреб — были словно костёр в лесу, согревали и кормили, но предательски подсвечивали в голодной темноте, указывая добычу всем неспящим. Однажды уже приходилось отбиваться.
В тот раз они пришли под утро, выбили дверь со смехом и криками, выволокли Беру во двор. За волосы, в одной рубахе до пят… совсем ещё молодая — она не могла даже крикнуть, только дышала часто и мелко. Гаронда тогда не было. Он вернулся случайно, ещё издалека услышав смех и её дыхание…
До чуткого уха фермера донеслось встревоженное блеяние овец. Он бесшумно поднялся, пару секунд смотрел на полог кровати, потом ушёл проведать овин. Радуясь возможности отвлечься.
* * *
Только начинало светать, а они уже орали. Проклятые дрозды. Насколько Нейт помнил — они назывались Певчими Дроздами, но тот, кто счёл эти вскрики пением — наверняка слушал их ближе к обеду. А то и к ужину, хорошо под хмельком. Да, выпивки вчера хватило. С избытком. Он помнил, как вчерашние собутыльники пробовали отвести… занести его в мельницу, но так и не справились. Брыкался он что надо. Но, надо сказать, знахарь не бросил, укрыл каким-то тяжёлым тулупом, под которым и сейчас было довольно тепло. А вот бородатый кузнец долго ворчал, явно не желая оставлять незнакомца ночевать в своей мастерской. Нейт и сам бы не остался, но был слишком пьян, чтобы связно мыслить, реагировать или хотя бы целенаправленно ползти…