Джером Моррис – Чужая истина. Книга вторая (страница 31)

Из толпы послышались возгласы, потом перешёптывания. Кто-то его узнал, тут и там снова заговорили о дерзком налёте сардийцев. О котором, казалось бы, только недавно начали забывать.

— А… парень из фаима Ло́нго. — Касимир поставил к ноге стальную трость, которую уже было занёс. Продолжил почти застенчиво, немного понизив голос. — То был случай, без сомнения, несчастный. Поднимите, отпустите его. А нет, придержите немного, он ещё не в себе. Я, как и все здесь, — глава фаима Галли окинул взглядом притихший люд, — тебя понимаю. Потеря семьи… семей. Да и как служивый ты, наверняка, достоин уважения. От моего фаима вышло пятеро кирасиров, благодаря вам Маньяри только покусывают, но не рвут на части. Однако, будешь вытворять подобное — и сочувствие оставим. А пока иди. Собрание надо закрыть.

— Не закроем, пока я не высказался! — Нейт дал петуха, визгливый выкрик резанул уши. — И решать всё голосованием. Глав фаимов! Я такой же, как ты — глава фаима Лонго. Про поставки гнилья на Карсов вал, про негодное охранение округи, про…

— Главы собирались неделю тому назад. — Тяжело процедил толстяк. Было видно, что ему неприятно, но сказать — скажет. — Всё решили. А ты права голоса не имеешь. Вот и не подавай его, голос-то. Учтено мнение всех, кто того заслужил и имеет вес, возможности, кто достоин и вещает от лица своих семей. Имущественный ценз, парень. Мало быть просто последним из своих, за главой фаима всегда «тело». На этом всё, проводите его. — Подытожил он уже привычно-громко, поставленным резким голосом. — И снова — на чём прервались. Поскольку с пахотными лошадьми теперь печально…

Кьяра, наблюдавшая всё с балкона, проводила взглядом оттесняемого паренька. Вчера утром она видела его с Мэйбл. Щупловат, среднего роста, с резкими чертами лица и длинноватым носом… Не красавец. Должно быть — приглянулся Мэйбл, как один из вояк. Очень уж она падка на таких. Кьяра изящно прикрылась веером, овладела этим приёмом не так давно и теперь старательно практиковалась. То и дело на неё поглядывали мужчины, собравшиеся внизу. С определённого угла можно было увидеть и туфельки, и нижние юбки под платьем. Сама же девушка снова вглядывалась в Касимира Галли. Настолько тучных людей она, пожалуй, не видела. Мужчина был почти идеально круглым, живот свисал чуть не до колен, но выглядел плотно-набитым, и незаметно переходил в мощную широкую грудь, а чуть выше, совсем без намёка на шею, крепко сидела кочкообразная голова. Не красавец. Однако — каков деляга. Отбривал несогласных на раз, стариков, юнцов, мужиков и баб. Аки бык преграды — сметал любые возражения. Интересно, сумела бы она добраться до его достоинства, загляни он отдохнуть? Не важно, всё равно он наверняка считал себя выше этого. Твёрд, властен, богат, но, как назло, ещё и безнадёжно женат.

За остеклённой дверью раздался знакомый звонок. Колокольчик звал трудиться. Ранние гости хуже сардийцев.

Кроме неприлично раннего визита, клиент ещё и заметно попахивал, однако был клиентом постоянным, щедрым и потому получил сполна всё, за чем пришёл. Потея между лохматыми ляжками, периодически сплёвывая волосы, Кьяра старательно отводила взгляд от мерзкой язвочки с твёрдыми краями. Она не была брезгливой, тем более у неё самой пару месяцев назад бывали такие же, но удовольствия это не добавляло. Близость, искренне любимая ею, сильные мужские руки, горячее дыхание над ухом, непередаваемое ощущение наполненности с особенно одарёнными партнёрами — всё это как-то смазывалось, бледнело, превращалось в рутину. Из любвеобильной, живой, чувственной девушки вполне можно было превратиться в сухую, холодную тётку. Совсем как госпожа Дзилано. Кьяра заработала руками усерднее, решительно сдвинув бровки. Хотелось поскорее закончить и хорошенько выпить. Пока и это удовольствие не выцвело окончательно.

— Всё колдуешь? У-у-у, какой дух интересный. Этим можно напиться?

Мэйбл усмехнулась, не глядя на подругу. Подкрутив винт, прибавила огня в масляной горелке. Аккуратно, серебряной ложечкой, снимала поднимающуюся в сосуде пенку, посматривая при этом на песочные часы.

— Эфирные масла и растворяемые в них смолы — прекраснейшим образом сохраняют… всё, что подвержено тлену. Чрезвычайно нужные травки. На Карском полуострове не встречаются. А напиться, — девушка бросила оценивающий взгляд на Кьяру, сморщила маленький носик, — да, понимаю. Возьми там, в шкафчике, только не налегай сильно. Весь вечер, вся ночь впереди.

— Ещё и день. За который я планируй многое успеть. Напиться, забыться и проспаться. — Она опрокинула в себя стакан и растянулась на кровати. — У тебя так уютно. Хоть и темно. Тоже хочу свою комнату.

— У тебя же есть, выше к скале. Бросишь любимую хозяйку и прикормленных гулек?

— Из нас двоих ты сентиментальнее. Мои гульки хотя бы не сквернословят, не воруют по карманам и не норовят заглянуть в декольте.

— Декольте… сантименты… — Мэйбл исполнила сложный жест свободной рукой, означающий одобрение или иронию. Или и то, и другое. — Веер ещё изящный такой. Красотка, умница, так бы и съела. А мелюзгу эту вшивую точно скоро сожру. Один другого страшнее, быстрее, бестолковее. А сиськи — да пусть мальчишки глазеют, облизываются, кому плохо-то? От меня не убудет.

— Поэтому моё старое платье носишь? Форму горничной, что под горлышко.

— На служанок, как ты должно быть помнишь, обращают куда меньше ненужного внимания. И дело не столько в закрытых титьках. А вот внимание нужное привлечь — дело техники. А там уж на служанок не только смотрят по-другому, их и трахают совершенно иначе. Честнее, естественнее, живее как-то. И даже те, кто по борделям не ходок. Как прижмёт в углу, как вопьётся в шейку… или гладят так ласково, стыдливо, будто ягодицу отряхнули. — Она закатила красивые глаза. — О-о-о, выбор роли — великое дело.

Обе девушки думали о своём. И, случайно или неизбежно, цепочка рассуждений привела обеих к нему. Красавцу и умнице, пусть даже слегка обветренному и потасканному.

* * *

Расцветали яблони. Нежно-белые, кружевные облачка дичек выглядывали из-за старых сосен.

Тёмные и сырые, сосновые стволы казались мрачным продолжением надгробий, среди которых росли. А светлые яблоньки, в таком случае, уместно было бы счесть за воплощение не менее светлых душ. Всё ещё достаточно сильных, чтобы воплощаться. Неторопливо поворачивая эту мысль так и эдак, Эйден мягко ступал по засыпанной хвоей земле. Кладбище его не пугало, могилки не смущали. А где-то недалеко, у берега, кричали чайки.

Почему Аспен был так чёрств? От чего так резко разделял карсов и бирнийцев, в чём видел разницу между войнами там и войною здесь? Какой-то матёрая… оголтелая убеждённость. Или фанатизм. Восприятие Родины, болезненно-высокие чувства к своему народу. Стоило ли относиться к этому с восхищением, уважением или хотя бы пониманием? Пожалуй — да. Да и в любом случае, если верить магу, а причин не доверять ему, разумеется, не было, до создания действующего голема всё ещё оставались годы. Да и потом, когда… или если он появится, если оправдает все ожидания — сколько ещё времени пройдёт, до чего-то действительно важного.

Сосняк редел, над скальным уступом кружились чайки. Эйден не останавливался, поднял руку с артефактом. Одна, две, три… Птицы с шелестом посыпались вниз, рассыпая белые перья при ударе о камень. Пух кружился на морском ветру, совсем как лепестки яблонь.

Наполнив мешок, он закинул его на плечо. Вспомнились леса Эссефа, Мидуэя. А потом и та, родная мельница. Эйден и сам не заметил, как начал считать шаги. Когда-то, снова и снова пересчитывая ступени, он торопил время, чтобы быстрее освободиться от работы. Сейчас же не знал, сколько мешков осталось.

Возвращаясь мимо фермы Гаронда, он привычно помахал хозяину. Крепко пожав руку — отдал несколько птиц. Их специфическое мясо надо было уметь готовить, но они оба умели. После погоды и охоты, речь ожидаемо зашла о положении дел в округе.

— Опасность не ожидает, не грядёт, — Гаронд не был согласен с оценкой происходящего, — она уже здесь, прямо сейчас. Даже днём. И уж конечно — ночью. Не покидайте мельницы после заката, они уже сбиваются в шайки, голодные своры. Разодетые мужчины из города болтают без умолку, но и они видят, что за стенами холодает. Сквознячок просачивается и к ним, деревенская голытьба раскидана на многие мили, а их городские оборванцы — всегда ютятся вместе. Теснее и наглее. Знаешь, мастер, я рад, что твои и мои потуги не дали результата. Жена и так не находит себе места. Сейчас не время для детей.

— Всегда что-то да происходит, пугает, мешает. — Эйден не был уверен, насколько вольно можно реагировать в такой чувствительной теме. Шутить о спорной формулировке не решился. — Скажу по секрету, мне случалось бывать в осаждённом городе. Не бывал в Данасе? Ага… я бы тоже предпочёл не бывать. Но там всё было иначе. Очень, очень отдалённо напоминая вот это всё. — Он махнул рукой, сам не очень понимая, на что указывает. Но суть легко читалась. Запустение и тревожное ожидание висели над округой. — Какая-то подавленность, нервозность, некоторый бардак… Почти естественное состояние крестьянина. Верно?

— Неверно. Карские крестьяне, фермеры — работящие и упорные, внимательные хозяева. Это не Бирна. Здесь не было так.