Джером Моррис – Чужая Истина. Книга первая (страница 52)

— И что же, больше не пробовал? Такие возможности, любопытно ведь.

— Я умирал ещё с неделю, более страшного похмелья человек, должно быть, не испытывал. — Маг поморщился, с нескрываемой ухмылкой. — Эликсиры были на хорошем спирту тройной перегонки, поверх растительных галлюциногенов и усиливающей артефактики. Старик Рована тогда чуть не лопнул со смеху, доставая меня, завывающего пророчества, из реки. Оказалось — большая часть увиденного было плодом отравленного разума, попыткой упорядочить сигналы от сбесившихся органов чувств. Пр-р-р… тихо, тихо. — Аспен резко натянул поводья, останавливая испугавшуюся лошадь. — Что за зверьё пошло?

Прямо под копыта из кустов выскочил грязный, взъерошенный щенок, гоня перед собой низколетящую сороку. Птица вспорхнула на небольшую рябину и недовольно вскрикнула, щенок же испугался, чуть не отведав подковы, и в растерянности замер прямо посреди дороги. Рыже-белый, чумазый, со смешно стоячими ушами и хвостом-завитушкой.

— Ну, что стоим? — Спросил Эйден после пары секунд ожидания, умиляясь лохматому хулигану.

Аспен тронул кобылу пятками, обходя собаку, собираясь с мыслями, вспоминая, на чём остановился.

— Да я не тебе, к зверю и обращался. Ладно, на, — он кинул на дорогу корку хлеба и аккуратно подтолкнул Желтка в обход. — Так что там про похмелье?

— С тех пор я стал значительно более осторожным. Усовершенствование и без того сложных техник требует… Он идёт за нами. За тобой.

— С чего бы это.

— Полагаю, не стоило сюсюкать, обращаясь к псу.

Эйден пожал плечами с совершенно невинным видом.

— Я ещё и хлеба ему кинул. И яйца половинку, — задумчиво протянул он, очищая варёное яйцо, извлечённое из дорожной сумки.

— Ага, всё с тобой понятно… А у меня тоже собака была, так и звал — Собака. Бестолковая немного, но ласковая, весёлая. Я тогда совсем ребёнком был, и ходили мы с ней по грибы…

На перекрестке всадники свернули налево, разговаривая также негромко, но уже как-то иначе, теплее и проще. Лохматый щенок легко бежал следом, в нескольких шагах, челноком петляя от обочины к обочине и надеясь получить еще что-то стоящее.

К вечеру добрались до большого трактира под названием «В трёх соснах». Бревенчатый сруб на каменном цоколе действительно стоял в старом сосняке, протянув от раскрытых настеж ворот тропы, мощёные потемневшими досками, сразу в три стороны. Непосредственно к сырому, грязному тракту, находившемуся в сотне шагов, вниз в овраг, к небольшой мутной речушке, и в обход крепкого частокола, куда-то вглубь леса. Возможно — к нужникам. Солнце уже скрывалось за чёрными верхушками сосен, когда наши друзья устроили лошадей в стойла и договорились о комнате на ночь. Эйден даже накинул конюху пару медяков, попросив не обижать щенка, который так и прибежал за ними от самых предместий Лидхема.

Здесь, в некотором отдалении от крупных воинских формирований, было тише и не так людно. Однако, почти все путники, попадавшиеся за день в дороге, или сидевшие по лавкам постояльцы трактира, так или иначе имели отношение к закипающей весенней кампании.

— Посидим здесь, — предложил Аспен, осматриваясь, — поедим, выпьем. Наверху тесно и темно, дышать свечной копотью лучше в зале. Смотри, какой трон себе намародёрили.

Резной лакированный стул, с высокой спинкой и витыми ножками, несколько выбивался из общего убранства помещения. Облезлая обивка подлокотников давно засалилась, но кое-где еще хранила близкий к первоначальному оттенок. Синие и белые полосы.

— Из Хертсема видать допёрли, во, каков трофей.– Аспен придвинул тяжёлый стул ближе к одному из самых небольших столов, жестом предлагая другу садиться. Эйден мотнул головой, вежливо отказываясь, уступая. — Ну что ж, тогда сам и воссяду. Неплохо, даже почти не липнет.

Пока маг протирал деревянные части подлокотников платком, Эйден разместился на табурете попроще и подозвал ладную, стройную девку, снующую меж столов. Сейчас у него в кармане… во внутреннем кармане щегольского жилета, ещё оставалось кое-какое серебро, вырученное в аптеках.

Картошка с луком и маслом, горячая томлёная свинина с перцем и чесноком, холодная квашеная капуста из погреба. Он всё ещё не мог наесться солёным и кислым, после долгой зимы в Эссефе. Заплатив за обильный ужин, о как приятно было угощать, молодой алхимик заговорщически подмигнул товарищу и сыпанул в кувшин пива щепотку белёсой пыльцы.

— Умеренность — добродетель, — с некоторым сомнением заметил Аспен, — твои слова?

— В некотором смысле и иногда. Да не бойся, это почти приправа, можно сказать — пряность.

Бородатый маг пожал плечами, откладывая ложку и вытирая новым платком уголки рта. Принял наполненную кружку. Пригубил.

— Неплохо. Надеюсь, моего слепого доверия ты не обманешь.

— Никогда, — с комично-серьёзным лицом отчеканил Эйден, после чего, с расслабленной улыбкой, проглотил половину рога залпом. — Такая разная посуда. Обстановка. Люди. — Протянул он, оглядываясь, отодвигая миски и блюда.

Чуть осоловелый взгляд скользил по столам с простой, но заметно вкусной снедью, по стенам, украшенным поблекшими крашеными щитами, рогами и линялыми гобеленами, по лицам, небритым, сытым и хмельным. Оживлённый гул голосов, перестук чашек и ложек, едва доносящийся скрип сосен, мёрзнущих где-то неподалеку на ночном ветру…

— Мне здесь нравится, — хмыкнул Эйден, как бы самому себе.

— Тебе и в Лидхеме нравилось.

— И это прекрасно, не правда ли? Когда получается восстановить эту способность… Как это называется?

— Пиво. — Аспен иронично закатил глаза. Потом кивнул, уже не улыбаясь. — Да, я понимаю. Когда здорово досталось — не менее здорово вспомнить, каково было раньше.

— На мельнице было хорошо. И раньше того, в детстве. Я одно время пас овечек, не слишком далеко от деревни, хотя волков у нас отродясь никто не видел, но всё же… А ты?

— Я? Я не пас. Родился тоже в Уилфолке, если ты об этом. Потом, после смерти матери, отец увёз меня в Леммас. Он торговал всем понемногу, от штук дешёвого полотна до котелков и дверных петель. Так и таскались по деревням, сначала в одноосной телеге, потом на муле, а там и пешком. Когда мне было девять — дорога довела до Меланора. Меня. Отца довела до пьяного сумасшествия и утопления в колодце. Пекло песчаного побережья Имжарадра, потом вглубь страны, невольничьи рынки Фаахана, плантации риса, по колено в жидкой грязи, случайный побег в лес. Непроходимые джунгли. Я шёл по руслу ручья, когда Равана окликнул меня. Помню, как удивился, ведь…

Дум-м…

Аспен замолчал, поднимая голову. Рядом снова послышался глухой удар.

Дум-м…

Вусмерть пьяный мужик, с рябым, оплывшим от выпитого лицом, неторопливо наматывал на кулак волосы служанки. Её нос, только что расквашенный о соседний стол, был заметно свернут влево, по губам и подбородку обильно текло.

— Бартош! — хрипловатый голос из середины зала звучал явно весело. — Поди сюда, хулиган.

Бартош обернулся, икнул, дёрнул девку на себя и схватил свободной рукой за горло. Служанка закашляла. В следующее мгновение пьянчуга, взбрыкнув обеими ногами, повалился на пол, сбитый тяжёлым глиняным кувшином, будто снарядом из катапульты. Теперь Эйден потянулся за кружкой, выходя из-за стола и не помня себя от ярости. Пряди длинных чёрных волос остались в пятерне упавшего. Кровь, из рассечённой кувшином головы, быстро капала на стоптанные сосновые доски. Где-то на том конце зала недовольно заголосили.

— Тише, не нужно, — Аспен успел схватить друга за рукав, одёрнул, силой вернул на место. — Отдай.

Кружка со стуком вернулась на стол.

— Вы тут что творите, злодеи? Убили, всю башку пробили, евнухи треклятые! Бартош! Бартош, ты живой? — Бартош не отвечал. Его товарищ, высокий сардиец со сросшимися бровями, медленно распрямился. — Это что ж делается-то, братцы? Из-за какой-то шлюхи, — указательный палец вперился в служанку, отползавшую на четвереньках, словно обличая её в распутстве, — честного человека губить?

— Героя губить⁈ — завопил фальцетом тощий паренёк, почти ребенок, подскакивая ближе.

— Что, недоросль, всё можно богатеньким? — Сардиец впился в Эйдена тёмными глазами, переведя палец на окровавленную голову Бартоша. Эйден молчал.

— Что, малой, всё можно? — вторил писклявый подросток.

— Давайте не будем устраивать шум, — Аспен встал, развёл руки, показывая открытые ладони, — к чему раздувать скандал? Повязка под шляпу да лишний шрам, неужели это…

— Вот именно — лишний. Ох какой лишний, ибо шрамов у мужика без того хватает. — Бровастый тип движением головы поторопил собутыльников, собирающихся ближе. — Он кровь лил за вашу землю. Оборонял Данас, защищал графство, понимаешь!

— Так то не случайность, — пробасил крепыш в потёртых кожаных наплечниках, оглядывая «место преступления», — у щеголя вон, под жопою, цвета врага. Полосатый герб ихний. Как пить дать — шпиёны. У меня глаз намётан, уж сколько лет таких разодетых рублю.

Аспен нахмурился, откашлялся громко.

— Сидели б, да пили бы, мужики. Я угощу, мне не жалко, хоть и трудом своё зарабатываю. И чушь про этот табурет попугайский не мне выговаривайте, а у хозяина заведения…

— Слышал, Бубен? — спросил сардиец, обращаясь, видимо, к крепышу. — Этот бородатый детёныш нас учить вздумал. Кому что говорить говорит. У-у-у… чую — договорился. Как и любовничек твой.