Джером Моррис – Чужая Истина. Книга первая (страница 50)

На компактном верстаке было закреплено четыре ярких масляных фонаря, расположенных полукругом. Таким образом, деталь, зажатая в хитром кронштейне над крошечным не коптящим огоньком горелки, освещалась равномерно со всех сторон. Инструменты для гравировки и шлифовки, разложенные в строгом порядке по обе руки от артефактика, напоминали дорогие столовые приборы Одэлиса. Напоминали Эйдену, так как подобных он больше нигде видеть не мог.

— А почему не подходит солнечный свет? — спросил он тихо, не желая мешать товарищу, но не в силах сдержать любопытства. — Пей маленькими глотками, с непривычки может пошаливать сердце.

— Всё в порядке, я и сам порой пользуюсь стимуляторами тонкой алхимии, когда работа не ждёт. Так что привычка есть. А солнце… тут ряд причин. Матовое стекло на фонарях не даёт такой яркой тени, это удобно при выделке мелких элементов. Кроме того — солнечный свет несёт с собой куда больше энергии, чем свет пламени. И он просто другой. Ты можешь чувствовать это кожей. Настоящий жар ощущается только в паре шагов от очага, тогда как солнце много дальше от нас, и всё равно способно обжечь. Это важно, так как сейчас мы занимаемся изготовлением… сосуда, вместилища сил. Он, если всё пойдёт согласно расчётам, сможет создавать вокруг себя некий вакуум. Не такой, что втягивает воздух, а иной. После мы заполним эту пустоту частями сущностей крохотных зловредных жадинок, а до тех пор — стоит изолировать будущий артефакт от любого стороннего воздействия. Очень недурное снадобье, кстати говоря. Даже лучше прежнего.

Эйден благодарно кивнул, похвала и признание льстили.

— Я точно не мешаю? Или, может, могу помочь?

— Точно. Можешь.

— Так командуй. И, если не отвлекает, давай подробнее о жадинках.

— Занимательные паукообразные существа, повадками напоминающие пчёл или муравьёв. В Нижнем Дахабе их используют для консервации пещерных курганов, для борьбы с любыми потенциальными вредителями, от червей до расхитителей гробниц. Возьмём дюжину самых бодрых особей, выварим в воске, в зеркальной полусфере. Но умереть толком не дадим. Оригинальная некромантия, затем контроль примитивным призывом и…

Работа над сложным артефактом растянулась на три дня. Иногда Аспен работал днём, а после полночи бродил по притонам, конторам и штабам, со своими загадочными делами, а иногда — наоборот. Эйден старался помочь, но было очевидно, что его услуги не слишком ускоряют дело. Хватало и времени, и желания на очередные чаепития с Одэлисом. Тот, в свою очередь, всё больше открывался молодому алхимику. Рассказывал, расспрашивал и ждал. Ждал, явно, умело.

Суть… особенностей торговца книгами — раскрывалась в пространных и одновременно подробных историях. Случаях и происшествиях, предпосылки и последствия которых были столь же удивительными, сколь и неоднозначными. Эйдена не отпускало смутное чувство узнавания, ощущение близости понимания. Нечто похожее ему уже доводилось видеть. И, быть может, не только видеть.

Потрёпанный тент, натянутый меж молодых тополей, резко пах мокрой пылью. Начавшийся было дождь умолк, так и не успев сбить тяжёлую июльскую духоту. Под тентом, в два ряда, ногами к проходу, лежали две дюжины бойцов. Лежали тихо, совершенно молча, только слышалось чьё-то тяжёлое дыхание да редкий болезненный хрип. Здесь, в сотне шагов от шатров крупного полевого госпиталя, хозяйничал невысокий улыбчивый человечек, с обветренным лицом и хитрыми, внимательными глазами.

— Э-э, коновал, почто тебе сразу двое доходяг-то? На твою умеральню и одного за глаза. У меня там, — сухощавый усач в грязном фартуке махнул рукой в сторону, — знаешь мяса сколько? Только успевай дерьмо из-под них выгребать. А у тебя сачкуют небось.

— Дахатяк сам слатал, — пожал плечами Онновал, отрицательно мотая седеющей головой, — они и работать здесь. Больных не много сразу, но часто меняются. Дахатяки копать. Вон…

Дахабский лекарь кивнул на Эйдена, роющего на краю рощицы очередную неглубокую могилу. Усатый хирург пренебрежительно фыркнул, раскуривая трубку. Он всё понимал. Просто хотел немного передохнуть, побыть вне зловония госпитальных палаток, почувствовать на осунувшемся лице свежий ветер, послушать шелест сильных, полных жизнью листьев.

Но запах гноящихся ран, будто въевшийся в усы, не мог перебить даже крепкий, противный табак, мёртвый, удушливый штиль не давал и малейшей надежды на ветер, да и листья, полусухие из-за стоявшей жары, беззвучно висели на хрупких, серебристо-серых ветвях.

— Ладно… заходи вечером, — буркнул усатый, выколачивая трубку и нехотя возвращаясь туда, где ждала работа.

— Ты захади, — с вежливой улыбкой возразил Онновал, чуть похлопав проходящего по плечу.

Тем временем, Эйден, в паре с другим «доходягой», устало грузил остывающее тело на волокуши. Лицо бойца, живого ещё утром, прикрыли холстиной. Замерли на пару секунд, вопросительно взглянув на лекаря, ожидая распоряжений или кивка. Но Онновал уже занимался другими, ещё живыми. Эйден мотнул головой, мол, потащили. И они потащили. Воллис, совсем молодой, чуть полноватый парень, всё старался взяться удобнее, покряхтывая, сопя и изредка спотыкаясь. Он ещё не привык обращаться только левой рукой, да и раньше-то, до ампутации, особенно ловок не был. А Эйден был. Раньше-то. Сейчас он тянул волокуши к краю рощицы, баюкая распоротую вражеской пикой руку в лубке и не способный толком выпрямиться из-за тугой повязки на сломанных ребрах, вспоминая, как с легкость кидал мешки зерна, а то и муки. Кое-как добравшись до могилки и сгрузив тело, они остановились перевести дух.

— Сегодня первый, а… — запыхавшись бросил Воллис, то ли спрашивая, то ли утверждая.

Эйден не ответил. Не знал что, да и смысла не видел. Он молча наклонился, набирая пригоршню сухой сыпучей земли, несколько мгновений стоял неподвижно, перетирая её, горячую на ощупь, между пальцами. Потом бросил на грудь покойному, по большому счету — не видя смысла и в этом, и взялся за лопату. Можно сказать, что у них было две относительно здоровых руки на двоих и даже небольшие ямы отнимали порядочно времени и сил. Но оба рыли и закапывали безропотно, благодарные за возможность остаться здесь. И среди живых, и конкретно под началом дахабского лекаря.

Онновал нередко доставал раненых практически из общей могилы. Брал тех, на кого не хватало времени и сил другим местным медикам. Чуть прищуренные, одновременно добрые и хитрые глаза примечали всё, частое неровное дыхание, капли пота на посеревшем лбу, синеющие, заляпанные пеной губы… Всё это он неведомым образом соотносил, измерял, высчитывал. И велел тащить под свой тент выбранных бойцов, вежливо, но твёрдо отказываясь брать прочих. Однако, бывали и исключения.

— Знаешь, этой ночью я снова их видел, — доверительным шёпотом протянул Воллис, присаживаясь прямо на землю, у свеженарытого холмика. — Маршировали мимо, некоторые поглядывали так… с подозрением.

— И что подозревали? Что померли? — Эйден тоже опустился рядом, придерживая лопату как костыль, стараясь не делать резких движений. — Или, что ты живой?

— Прекрати. Зачем ты так?

— А как надо? Будь честным, не обманывай себя. И вообще никого не обманывай. Онновал же всё разжевал по полочкам. Или как там надо…

— Хех… — нервный смешок всколыхнул дряблые щёки, гримаса неловкости, страха и отвращения на секунду скривила пухлые, покусанные губы. — Разжевал, да, объяснил. Вот только он-то их не видел. И ты не видел.

— И ты не видел.

— И как в то поверить? Глаза-то вот. И у них тоже. И смотрят с подозрением. Почти каждую ночь их вижу. Сплю плохо, всё ворочаюсь, а стоит задуматься — и на тебе.

— А раньше как было? — Эйден дёрнул головой резко, раздражённо. Рука болела, болели рёбра, даже задница — и та болела, после копания, таскания и прочей работы в неестественном, скрюченном положении. — Ты средь бела дня от покойников удирал. Болтал с ними через раз. Спать — вообще не спал, всё мочился и бормотал, аж придушить тебя хотелось. Онновалов отвар пей, как приказано, да думай меньше. Про глаза, да про подозрения.

Матовые стебли осоки, чахлой, как и всё при этой, полной свежих ям, рощице — вдруг зашевелились, зашуршали живее, будто на выдохе. Горячей пылью пахнуло в лицо, заставляя щуриться и часто моргать. Воллис медленно сплюнул на землю, стараясь избавиться от скрипа на зубах.

— Злой ты, — тихо буркнул он, привычно шмыгнув носом. — Онновал и это разжевал. Помнишь, когда ты того бедолагу пнул, да тарелку с кашей на голову надел? Ругался так ещё, а он-то что? Он в голову раненый, слышит да не понимает. Поглупел из-за ран, из-за травмы. А ты из-за ран озлобился.

— Ну а ты прозрел. Умный такой, а о себе-то никак понять не можешь.

— Всё я понимаю, просто не верю.

Эйден чуть приподнял бровь, молча глядя на товарища. Потом резко и сильно шлёпнул того ладонью по затылку. Тяжело поднялся, осторожно поводя затекшими ногами. Легко пнул Воллеса в голень, побуждая встать. За мягким, добрым, трусоватым пареньком нужно было приглядывать, направлять, поддерживать. Озлобился ли Эйден после всего? Сам он не знал, особенно об этом не рассуждал и не собирался. Не было времени. Ведь нужно помогать с «пока живыми», хоронить уже умерших, следить, чтобы однорукий толстяк вовремя пил своё варево и не пытался уйти ночью в лес. Там, под старой берёзой, Эйден впервые его и обнаружил. С поясом, затянутым на шее, и отломанным суком в руках. Тот сук, обломившийся под тяжестью парня, не успевшего ещё толком схуднуть на казённых харчах, но успевшего устать от жизни, пошёл в костер, вместе с другим собранным хворостом. И на том же огне Онновал приготовил Воллесу первую порцию своего лекарства, считая точное время кипения вслух, разъясняя прочие условия приготовления средства и с одобрением поглядывая на Эйдена. Целитель из Дахаба умел лечить самые разные недуги. И бывал очень доволен, когда затягивались не только внешние, заметные всем раны.