Джером Моррис – Чужая Истина. Книга первая (страница 38)

— Ну так а кузнеца какого найти? Обычное дело, да ещё для благородного.

— Когда ты пришёл — я уж большую часть исковерканного железа разобрал, так что основной тонкости тебе оценить не случилось. В этот раз. На этом примере. Пока дух переведём, можешь остальные инструменты глянуть, только осторожно.

Эйден глянул. Он не был уверен, что смог оценить по достоинству всё многообразие и изощренность сложных приспособлений, предназначение половины из которых оставалось для него загадкой. Пока невысказанные вслух предположения, что Аспен вовсе не медик, крепли по мере ознакомления с инструментом. При этом сами по себе артефакты, использованные новым знакомым во время ампутации — теперь уже не казались невероятными. Скорее вызывали интерес.

Тем временем, перевязанного барона вынесли из палатки, неся с осторожностью — как нельзя лучше подтверждающей высокое положение молодого человека. На смену барону практически тут же внесли другого гербованого, в наглухо замятом армете. Из покалеченного шестопёром шлема раздавалось сердитое рычание и неразборчивые приказы. Что само по себе кое-что говорило о характере раненого, ведь почти всё тело его было залито кровью так обильно, что в серьёзности полученных ран сомневаться не приходилось. Провозившись не меньше получаса с прорванным и заклинившим забралом армета, Аспен наконец отделил изувеченный шлем от изувеченной головы. После этого, с одной стороны — стало ясно, почему рыцарь ругался так неразборчиво, с другой — серьёзно удивлял сам факт того, что он всё ещё находился в сознании. Сломанная челюсть и глазница, ощутимая нехватка зубов и порванный ими же язык — вот далеко не полный список полученных стойким бедолагой травм. Опыта лечения подобных ранений Эйден не имел. До этого момента. Спустя пару утомительных часов с ворчуном закончили и он даже попытался встать. Правда, получилось неважно, и Аспен грубо отчитал слуг, чуть не уронивших своего господина.

Следом, к удивлению Эйдена, принесли простолюдина. Броню, если она вообще имелась у солдата, уже сняли. Его грудь была перевязана, но из-под неряшливых, напитанных кровью бинтов, проглядывало оперение сразу двух арбалетных болтов. Сопровождавший носилки десятник объяснил, что давно зарёкся дергать из бойцов стрелы самостоятельно, а прочие хирурги, имеющиеся в лагере, уже упились в край и к работе непригодны. Один наконечник вышел легко, другой пришлось проталкивать.

В Поссе было всего одно двухэтажное здание — трактир, возвышающийся над окружающими халупами, будто единственный молодой мужчина, среди сгорбленных стариков. Несмотря на то, что вокруг деревни лагерем стояло больше двух тысяч человек — здесь всё ещё оставались свободные комнаты. Что, конечно, серьёзно расстраивало трактирщика. Седовласый, но крепкий не по годам мужик, с презрением бывалого деревенского кота посматривал на богатые шатры рыцарей-лайонелитов и офицеров войск графства, и мечтал о маленьком ураганчике, не способном всерьёз никому навредить, но так хорошо демонстрирующим преимущества крепких брёвен и надёжной каменной кладки перед расшитыми пологами на тонких шестах. Зашевелившаяся с весной армия снова путала все карты, то суля солидную выручку и небывалый наплыв постояльцев, то напрочь отпугивая тех немногих торговцев, что всё же ездили здесь в относительно мирные времена. Всех своих нынешних жильцов трактирщик действительно ценил и старался при малейшей возможности сделать их пребывание в Поссе более сносным. То есть ежедневно, а бывало — и не по одному разу, предлагал каждому из них нечто такое, что, по его мнению, могло заинтересовать именно этого человека. Или, как могли подумать и даже высказать наименее тактичные из постояльцев, пытался всучить всякую дрянь втридорога.

Поднявшись по лестнице мягкой, чуть пружинящей походкой, трактирщик остановился у двери одной из лучших своих комнат и прислушался. На самом деле — комната отличалась от других разве что шкурой на стене, линялым ковром на полу, да более новой, не затёртой ещё сосновой дверью, но стоила при этом на четверть дороже такой же, дальше по коридору. Именно эта дверь, из добротных, плотно пригнанных досок, и мешала сейчас толком расслышать говорящих, хотя на слух трактирщику жаловаться не приходилось. Постояв с полминуты впустую, он всё же постучал, коротко и деликатно, как бы извиняясь за беспокойство.

— Входите, не заперто, — донеслось из-за чисто оструганной двери.

— Мастер Аспен, простите, что задержался, — кротко проговорил трактирщик, входя, когда разрешение ещё не прозвучало до конца, — мне удалось отыскать то, что как нельзя лучше сочетается с пивом, что мы с женой сварили именно для вас только в обед. Уверен — вам и вашему другу понравится. Настоящий вяленый филин, в холодном грибном соусе с тимьяном и розмарином.

— За задержку прощаю, — с лёгкой ухмылкой кивнул Аспен, — тем более, что я вас и не звал. — Трактирщик вежливо поклонился, с чисто кошачьей невозмутимостью пропуская мимо ушей то, что желал пропустить. — За пиво благодарю, пусть даже этот кувшинчик, почти бочка, явно больше того, что в состоянии выпить два уставших человека. Но в вашем филине мне угадывается утка, которую я, признаться, не слишком жалую.

Эйден, молча наблюдавший за происходящим, довольно похрустывая бочковым огурцом, задумчиво улыбнулся. Задумчиво скорее потому, что не представлял, как трактирщик, держа в одной руке пугающих размеров кувшин, а в другой увесистое блюдо с закуской — смог постучать в дверь этаким деликатным, нарочито вежливым образом.

— Нет, наш гостеприимный хозяин не ошибается, — подал он голос, наконец дожевав огурец. — Я узнаю запах, правда — с соусом и специями он кажется мне куда приятнее, чем раньше.

Аспен, никогда не пробовавший филина и потому немного заинтригованный, благосклонно кивнул, принимая незаказанное угощение. Трактирщик благодарно взглянул на Эйдена, снова поклонился и вышел. Собираясь взять за пиво и необычную закуску никак не меньше четырёх тейлов.

— Знаешь, что мне подумалось? — протянул Эйден, провожая трактирщика взглядом. — С простолюдинами, вообще с людьми мелкими и незначительными, ты разговариваешь заметно вежливее, чем с благородными и опоясанными. Почему так?

— Может, потому что те благородные сами слишком уж ждут почтения, и от того воспринимают вежливость и такт, как должное, редко проявляя их в ответ? — Пожал плачами Аспен, спрашивая будто и у себя самого. — А люди попроще — от самого легкого кивка расцветают. А вообще, я не слишком об это раздумывал. О производимом впечатлении, о продуманном отношении… Но, как видишь, меня порой ценят и обхаживают с заметным старанием. Наверняка — почти бескорыстно.

Эйден согласно закивал, подставляя большую кружку под наклонённое горлышко пузатого кувшина. Аспен наливал и говорил.

— Продолжая тему, прерванную нашим жадноватым, хитроглазым хозяином, напомню — льда на Севенне уж давно нет, даже там, где она разливается широко и чуть не замирает. А значит и конные разъезды снова заходят ожидаемыми направлениями. Либо от Каменных бродов, либо с мелководья от Нима до Элрина. Это зимой редкие отряды шарились по обоим берегам, больше пощипывая деревеньки и пригороды, чем друг друга. А теперь бьют предсказуемо, встречаются чаще. И жёстче. Нимийские лёгкие всадники врезаются в наших как копьё, доставая относительно далеко, быстро, болезненно. Сегодня мы латали тех, кто удержал одно из копий. Можно даже сказать — преломил. — Аспен с удовольствием слушал сам себя, но его улыбка никак не относилась к описываемым событиям, скорее к тому — как именно он их понимал и описывал. — Лайонелиты, в основном они, сшиблись с нимийцами всего в десяти милях к западу. Опрокинули. Но говорят — немного порубили. Да и не должны были, ведь выступали скорее щитом. В свою очередь, наши отряды тоже гуляют по Хертсему, то залетают миль на тридцать, то снова назад. Всё и будет продолжаться примерно так, пока дороги не подсохнут. Сейчас закрепляться по берегам опасаются обе стороны, вот и держаться дальше. Завязнуть в грязи — значит не успеть отойти при необходимости. А недели через две-три — лайонелиты снова двинутся от Кумруна, войска графства — от Данаса. И, как в минувшем году, столкнутся с неприятелем у самой Севенны. Уж и не знаю, на каком берегу.

— И выходит — всё зря. Целый год трепали друг друга напрасно. Остались, где и были. — Эйден дёрнул рукой, нетерпеливо и чуть раздражённо, словно давая понять, что говорить об этом нет смысла.

— Ну конечно зря! — гаркнул Аспен громко, убеждённо и искренне, шлёпнув по столу сильной рукой. — Любые драки внутри Бирны — зря. Но покуда мы, под началом железных львов, только и можем, что робко постучать в ворота Элрина, и в панике отступаем, когда ворота отворят…

Эйден слушал не перебивая, внимательно, взвешивая каждую новую мысль. Будто пробуя на вкус взгляды и суждения Аспена. Про стук в ворота Элрина он не понял, ведь летом, когда форсировали Севенну, до города не дошли очень и очень прилично. Возможно — было другое, немногим более удачное наступление, или всё просто преувеличили, пересказывая бессчётное количество раз. Был важен не сам факт, а отношение Аспена к происходящему. Потом речь зашла и о Данасе, сгоревшем почти наполовину. И Эйден снова припомнил бешеный перезвон тревожных колоколов, чудовищную давку и шум на улицах. Аспен рассказывал о увиденном задом наперёд и постепенно, уходя всё дальше в прошлое, добрался, наконец, до чужого берега Севенны. Реки, делившей тех, кого Эйден считал своими и тех, с кем он не так давно воевал, пытаясь убить и не быть убитым.