Джером Моррис – Чужая Истина. Книга первая (страница 18)

— Торопиться, конечно, ни к чему, — наконец начал Салагат, — но и уходить в сторону смысла не много. По сему закроем эту нелепую тему, а после поговорим о другом. Скажу только, что путь к цели, — он сделал паузу, глядя куда-то наружу, словно оценивая цвет неба, — путь к цели не может быть прямым. Сейчас его преграждают Слепые озёра. Десятки больших и малых озёр, раскинувшихся на многие мили. Лучше подождать пока их закроет надёжный лёд и пройти наверняка. Тогда можно будет легко преодолеть большое расстояние, значительно меньше продираясь сквозь береговые чащобы, разделяющие воду. Двум хромым там будет трудно. И не вполне безопасно.

Эйден молча смотрел в водянистые глаза колдуна. Огонь привычно потрескивал рядом. Казалось, что он всегда горел рядом с Салагатом.

— Ну что ж… если не уходить в сторону, — голос юноши чуть дрогнул, — можно и назад оглянуться. Знаешь, они повесили двух пришлых, возможно дезертиров. Одного прирезали, другого забил до смерти сам Иллур. А потом их повесили. Высоко над огнём. На неделю, не меньше.

— Да. Такое бывает. — Сухое морщинистое лицо ничего не выражало. Ровный и спокойный тон будто бы говорил даже больше слов.

Будто бы… Потому, что Эйден был уверен — колдуну это отвратительно.

— Я знаю, что не ты научил их такому. Хоть про старый жар и тому подобное все узнали от тебя. Так почему? С чего они решили приносить жертвы? Зачем какой-то там сущности человеческие жизни… или тела? И есть ли она вообще, эта сущность?

— С чего решили? — Маг чуть пожал плечами и облизнул пересохшие губы. — Потребность верить живёт очень глубоко внутри. Совсем рядом с готовностью жертвовать. Жизненный опыт учит, что для получения стоящего результата нужно поступиться чем-то весомым. Для обучения ремеслу — годами жизни, для отражения неприятеля — в лучшем случае друзьями и здоровьём, для удачной охоты… Они живут в опасном месте. Все места здесь опасны. И если совершаешь нечто такое, особенное, легче поверить, что сделал всё возможное для защиты.

— То есть, это чушь и сущность огня — случайная выдумка…

— Да, чушь. Но не выдумка. Я покажу тебе, но после. Помни, мы решили не сворачивать.

Эйден опустил голову и продолжил втирать мазь. Потом чуть откашлялся, не глядя на мага.

— Касия… Возможно она беременна.

— Возможно. И в том нет ничего плохого. Новая кровь — подарок, для живущих в изоляции. Не ври себе, это искусственное чувство вины. Она не была тебе дорога, как и ты ей. Такое бывает. Нередко.

Было легко понять, о чём речь. Перед Эйденом пронеслись обрывки воспоминаний. Знакомый деревенский трактир. Копна распущенных чёрных волос. Звуки ударов и ругань, доносящиеся из-за двери. Кровь на руках и испуганный шёпот Кэндис.

Мертвы… оба… Зря, теперь придется бежать.

— Ну хорошо. Ждать — так ждать. Лёд — так лёд. И, ты уж прости, но на пустой желудок ждать непросто. Нет ли чего-нибудь для гостя…

В этот момент что-то живое и тяжёлое мягко ухнуло о скалу, в нескольких шагах от входа в пещеру.

— Ощипаешь сам, — Салагат опустил руку, протягивая на открытой ладони нечто, напоминающее кулон. — А это тебе, подарок, чтобы голодным не ходил. Ну, чего сидишь? Слышал, где упал — так вперёд, пока кто другой не поднял.

Эйден осторожно выглянул из пещеры. Крупный дикий гусь лежал прямо посреди тропы, странно вывернув шею. На скале виднелись кровавые отметины и пара прилипших перьев.

Ощипать, выпотрошить и разделать птицу получилось быстро. Голод хорошо подгонял. Дуя на первые полусырые куски, Эйден всё равно обжигался, но ел с исключительным аппетитом.

— То есть смотреть на дичь обязательно? — разговаривать с набитым ртом было не слишком удобно, но любопытство требовало удовлетворения. — Ты ведь не видел гуся. Может просто представить и…

— Нет, просто представить не выйдет. Я именно видел стаю, видел конкретную птицу. Это другая техника, тебе пока рано.

— Угу… ладно, — в одной руке Эйден держал прут с истекающей жиром гусятиной, в другой — подарок Салагата. — Это ведь артефакт, верно? И ты сделал его недавно? Тут часть той латной перчатки, что я нашёл месяца полтора назад.

— Да, верно. Часть доспехов, травлёная в человеческой крови, и клюв ворона. Железо прижёг ещё вчера вечером, сегодня дошлифовывал. По кромке гравировка на старом наречии — «К Смерти». Нечто среднее между призывом и приказом повиноваться.

— Да-а… — уважительно протянул Эйден. — А почему именно так действует? От чего зависит? Почему качество шлифовки и тому подобное имеет значение?

— Предыдущий хозяин тех лат был готов к смерти. Ты ещё научишься чувствовать остаточную ауру сильных решений. Клюв же — просто олицетворение птицы, они все довольно похожи. Соединив образ мысли и восприятия с нужным духовным посылом, я получил желаемый эффект. А качество исполнения всегда отражается на удобстве использования. Это неизменное правило артефактики. Точно как подбить подошву сапог или затянуть подпругу седла. Сделаешь спустя рукава — натрёшь мозоли… а то и шею сломаешь.

— Понял. И теперь я могу так уронить любую птицу? Просто увидев?

— Умеренность — добродетель. — Салагат с лёгким осуждением глянул на юношу сквозь пряди спутанных волос. — И есть свои тонкости в применении. Освоишься. Немного похоже на дыхание с огнём. А теперь хватит чавкать. Я буду спать. Не практикуй сегодня слишком долго, пары часов будет достаточно.

Эйден мола кивнул, скрещивая под собой ноги и протягивая раскрытую ладонь к огню.

Беспощадное солнце разливает жар переливчатыми волнами. Воздух неподвижен и раскалён. Но люди, стоящие по обе стороны длинной площади, не собираются расходиться. Приветствуют, встречают его. Пот чертит бороздки на запылённых лицах, но робкая радость и благоговение светятся через грязь. Это искренние чувства, они греют куда глубже назойливого светила…

Но эхо пережитого ужаса всё ещё слышится в голосах, затянувших бессловные песнопения. В чёрных и карих глазах ещё заметны отблески недавнего страха. Почему он видит это? Просто видит и всё… Тяжелогружёная телега сворачивает за угол в пятистах шагах от площади. Тент, скрывающий её содержимое, покрыт алыми пятнами. В утоптанной земле улицы через равные промежутки пробиты отверстия. Толпа заслоняет их, но увидев одно сразу ясно, где искать другие. Такие отверстия оставляют крепкие деревянные колья. Пики над дворцовыми воротами тоже не успели очистить. Грязно-бурые потёки под ними нельзя не заметить, даже если стараешься.

Должно быть, головы сняли совсем недавно. И последняя телега, доверху нагруженная телами с кольев, ещё даже не доехала да Восточных врат. То, что случилось — случилось только вчера. Но их солнце всегда подгоняет смерть. Среди запахов дорогих благовоний и бесценных масел пробивается слащавый, гнилостный дух. Воздух совершенно неподвижен и шлейф ядовитого смрада можно увидеть. Острота зрения пугает, Эйден пытается зажмуриться, но веки его не слушаются. Недалеко за Восточными вратами кружит стая огромных птиц. Так плавно, без единого взмаха крыльев, могут летать только падальщики. Опустятся ли они до дна карстового провала или трупов так много, что размытую бездну засыпали доверху?

Огромный серый зверь остановился, дойдя до ступеней. Поднял переднюю ногу, толстую, как каменная колонна. Строго одетые люди помогли спуститься с высокого седла. Широкая лестница, полумрак коридора со сводчатым потолком. Мерные шаги по холодной мозаике пола отдаются в ушах. Пустой зал, пустой трон, невзрачная арка, ведущая на балкон. Стражники дальше не идут, стали у двери скрестив копья. Ни тёмные древка, ни полированные лезвия не издали ни звука.

— И вновь я склоняюсь перед тобой, прося мудрости и терпения.

— И вновь не возьмёшь предложенного. — Эйден уже не удивляется тому, что чужие слова сами срываются с губ.

Он смотрит в глаза невысокому, крепко сбитому мужчине. И пристальный взгляд того рассыпается, обнажая подавленную печаль и стыдливое, почти детское раскаяние.

— Ирвилиты признают только силу. И не скрывают этого, — голос смуглого мужчины становится твёрже, крупные руки неосознанно касаются меча у пояса. — Воздаяние не было местью, но единственным способом предотвратить бойню.

Эйден отворачивается. Ноги медленно несут его по длинному балкону. Черноглазый мужчина следует за ним, продолжая оправдываться.

— Жертвы не были напрасны. И выставленная напоказ голова сохранит на плечах десятки других. Стоит промедлить, выказать неуверенность… и после придётся напрягать все силы, рискуя без надобности. Я слышу твоё неодобрение и страшусь его, но если бы я мешкал… Если бы я позволил разгореться новой войне, позволил убивать твоих учеников, разве был бы ты мною доволен?

— При чём здесь моё удовольствие? — Эйден остановился, протягивая руку к каменным периллам. Голос был не его, ладонь была не его, даже мысли текли странно, тягуче и неизменно. — Ты предотвратил бойню бойней. Жестокость пресёк жестокостью. Твои усилия тщетны, а дела велики лишь в глазах детей.

Ладонь так и не коснулась мраморных перилл. Тёмная оса, лежавшая на полированном камне кверху брюхом, вдруг зашевелила лапками.

— Жестокость была вынужденной, а бойня спровоцированной. Но я бы предложил свою голову, если бы была хоть тень надежды, что ты возьмёшь её.