Джером Джером – Избранные произведения в двух томах. Том 2 (страница 68)

Он сказал, что это она и есть, как раз где я стою.

— Но мне нужна не эта площадь, — сказал я, — а другая, живописная…

Он ответил, что это — единственная в городе рыночная площадь. Я вытащил из кармана открытку.

— А где девушки ? — спросил я его.

— Какие девушки?! — удивился он.

— Вот эти.

Я протянул ему открытку. На ней была изображена по крайней мере сотня девушек, и все до единой — прехорошенькие. Многих я назвал бы просто красавицами. Они продавали цветы и фрукты — все, какие только есть на свете, — вишни, клубнику, румяные яблоки, сочные грозди винограда — и все такое свежее, блестящее от росы. Жандарм заметил, что в жизни не видел девушки, по крайней мере на этой площади. Пересыпая свою речь забористыми проклятьями, он заявил, что и сам бы не прочь сыскать в этом городишке хоть полдюжины девушек, на которых мог бы глаз отдохнуть. На площади вокруг фонарного столба разместилось шесть солидных матрон. Одна из них, усатая, курила трубку, но по всем остальным статьям у меня не было основания считать ее мужчиной. Две другие продавали рыбу, вернее сказать, продавали бы ее, если б кто-нибудь у них покупал. Тысячи нетерпеливых покупателей в ярких одеждах, изображенные на открытке, были представлены двумя рабочими в синих блузах, которые беседовали на углу, изъясняясь главным образом жестами; каким-то малышом, который пятился, с тем, очевидно, чтобы не упустить ничего из происходящего у него за спиной, и рыжей собакой, которая сидела на краю тротуара и, судя по ее виду, навсегда отказалась от надежды дождаться чего-нибудь интересного. Шесть торговок, мы с жандармом да эти четверо — вот и все живые существа на рыночной площади. А весь товар, не считая рыбы, составляли яйца и несколько щуплых птиц, подвешенных к длинной палке, похожей на ручку от метлы.

— А где же собор? — спросил я жандарма. На открытке было изображено готическое сооружение, от которого так и веяло стариной. Он ответил, что собор здесь и в самом деле когда-то был. Сейчас там пивоварня, и он указал мне на нее. Он сказал, что остаток южной стены, кажется, сохранился, и хозяин пивоварни, вероятно, не откажется показать его мне.

— А фонтан? — не унимался я. — И голуби?..

Он ответил, что о фонтане действительно разговоры были; наверно, даже проект готов.

Со следующим поездом я уехал обратно. Теперь я уже никогда больше не отклоняюсь от намеченного маршрута, чтобы увидеть в натуре красоты, изображенные на почтовых открытках. Возможно, и у других был такой же опыт, и люди перестали верить, что открытки могут служить путеводителем по континенту.

И вот продавцам почтовых открыток осталось пробавляться только «вечной женственностью». Коллекционеры открыток вынуждены довольствоваться девушками. Благодаря любезности моих корреспондентов, я и сам являюсь обладателем от пятидесяти до ста девушек, или, вернее сказать, одной девушки в пятидесяти или ста шляпах. Она есть у меня в широкополой шляпе, в маленькой шапочке и совсем без шляпы. На одних открытках она улыбается, на других у нее такой вид, точно она потеряла свой последний шестипенсовик. Иногда на ней надето слишком много, иногда, по совести сказать, слишком мало, но это всегда одна и та же девушка. У молодых людей она пользуется прочным успехом, а мне порядком-таки надоела. Наверно, я просто старею.

А почему бы, разнообразия ради, не «вечная мужественность»?

Эта особа начинает раздражать уже и моих знакомых девиц.

Художники, по-моему, зря обижают девушек, пренебрегая «вечной мужественностью». Почему бы не изображать на открытках юношей в разных шляпах — юношей в широкополых шляпах, юношей в маленьких шапочках, лукаво улыбающихся юношей, юношей с благородным взором. Девушки не хотят украшать свою комнату портретами других девиц; они хотят, чтобы со стен им улыбались десятки молодых людей.

Нет, пожалуй, я не ценю своих преимуществ: старики знают многое такое, о чем молодежь и не подозревает. Девушки в жизни очень страдают оттого, что художники навязывают им недостижимый идеал.

— Юбки никогда не падают такими складками, — ворчат они, — они не могут так падать. Вы не сыщете такой маленькой ножки. Мы тут ни при чем, они просто такими не бывают. А взгляните, какие талии, — в них ничего не поместится!

Природе, сотворившей женщину, далеко до идеалов художника. Молодой человек изучает открытки, иллюстрированные календари, присылаемые на рождество местным бакалейщиком, рекламы джонсова мыла и уже без прежнего удовольствия думает о Полли Перкинс, которая, право, не так уж плоха для нашего несовершенного мира. И поэтому женщинам приходится изучать стенографию и машинопись. Художники — вот кто губит современную женщину!

Мистер Анстей рассказывает об одном парикмахере, который влюбился в восковую модель с витрины собственной лавки. С утра до ночи ему грезилась небывалая молодая женщина, красавица с восковой бледностью лица, с неизменным выражением приятности и достоинства. Ни одна из его знакомых девушек не могла с ней тягаться. Он, если мне не изменяет память, умер холостяком, тоскуя о совершенствах восковой куклы. Слава богу, на нас, мужчин, искусство ополчилось не с такой жестокостью. Ведь если на афиши, в витрины магазинов, на страницы иллюстрированных журналов хлынут толпами идеальные молодые люди в отменно сидящих брюках, которые никогда не вздуваются пузырем на коленях, это может кончиться тем, что мы обречены будем до конца дней своих сами готовить себе завтрак и стелить постель.

И без того уж романисты и драматурги усложнили нам жизнь. В пьесах и романах молодой человек, объясняясь в любви, проявляет такое красноречие, такой избыток фантазии, что всему этому в целый год не выучишься. Воображаю, что думает начитавшаяся романов девица, когда реальный молодой человек объясняется ей в любви! Ни одного-то ласкового имени он для нее не сыскал! Разве что назвал ее душечкой или робко намекнул, что она его пчелка или жимолость — в волнении он сам не помнил, что именно. А вот в романах она читала, что герой сравнивает героиню с доброй половиной известных науке растений. Ему не хватает терминов, сообщаемых элементарным курсом астрономии, чтобы передать впечатление, какое произвела на него ее внешность. Бонд-стрит[10] начисто ограблена им в попытке разъяснить ей, на что похожи различные части ее тела — ее глаза, зубы, сердце, волосы, уши. Только скромность мешает ему расширить этот каталог. Любовник с островов Фиджи зашел бы, вероятно, и дальше, но у нас пока еще нет романа об островах Фиджи. И, пока современный герой развивает свою тему, у девушки, должно быть, складывается какое-то смутное представление о себе, как о чем-то вроде Южно-Кенсингтонского музея в миниатюре.

Бедняжку Анджелину не удовлетворяет всамделишный Эдвин. Я не поручусь, что живопись и литература не сделали для нас жизнь сложнее, чем ей положено быть. С вершины горы никогда не открывается такой широкий вид, как на открытке. Спектакль, боюсь, редко оправдывает рекламу. Полли Перкинс ничем не хуже других девушек, но ей далеко до красотки с календаря бакалейщика. Бедняга Джон — милейший человек и сердечно нам предан, — так по крайней мере явствует из его глуповатой сбивчивой речи, — но можно ли отвечать ему взаимностью, если помнишь, как любил герой пьесы! «Художник соткал свой мир из мечты», и по сравнению с ней действительность кажется нам на редкость будничной!

Цивилизация и безработица

его никак не удается достигнуть цивилизации — это обеспечить людей достаточным количеством работы. В каменном веке человек, судя по всему, не сидел сложа руки. Когда он не был занят поисками своего обеда, поеданием своего обеда, или послеобеденным сном, он с помощью палицы усердно очищал окрестности от лиц, которые, с его точки зрения, являлись чужеземным элементом. Здоровый человек палеолитической эры презирал бы Кобдена[11] не меньше, чем сам мистер Чемберлен. К нашествию чужеземцев он относился отнюдь не безропотно. Мысленному взору он представляется как личность, пусть не слишком интеллектуальная, но до того деятельная, что это трудно даже вообразить в наши упадочные времена. То он сидит на дереве и кидает оттуда кокосовые орехи в своего врага, то он уже на земле и швыряется камнями и вывороченными пнями. Поскольку черепа у обеих сторон были достаточно крепкие, спор поневоле становился затяжным и ожесточенным. А некоторые обороты речи, которые ныне потеряли всякое значение, в то время имели весьма конкретный смысл.

Когда, например, политический деятель палеолитической эры заявлял, что «раздавил своего критика», он тем самым давал понять, что ему удалось сбросить на него дерево или тонну земли. Когда говорилось, что некий просвещенный представитель первобытного общества «уничтожил своего оппонента», то родственники и друзья «оппонента» больше уже им не интересовались. Имелось в виду, что он уничтожен в полном смысле этого слова. Незначительные частицы его можно было иногда разыскать, но большая часть оказывалась в безнадежно разрозненном состоянии. Если сторонники некоего Пещерного Жителя сообщали, что их лидер «припер к стенке своего соперника», это не было пустым хвастовством перед скучающей аудиторией из шестнадцати друзей и одного газетного репортера. Это означало, что он мог теперь ухватить своего соперника за ноги и таскать его по пещере, в результате каковой операции от него оставалось, так сказать, мокрое место.