Джером Джером – Избранные произведения в двух томах. Том 2 (страница 67)

Никому не дано всегда быть философом.

Философия учит нас, как нести свой крест, что большинство ухитряется делать и без помощи философии. Марк Аврелий был императором Рима, а Диоген жил холостяком и не платил за квартиру. Мне же нужна философия женатого банковского клерка, получающего тридцать шиллингов в неделю, или батрака, содержащего семью из восьми душ на ненадежный заработок в двенадцать шиллингов. Несчастья Марка Аврелия были главным образом несчастьями других людей.

— Боюсь, что налоги придется увеличить, — часто, должно быть, вздыхал Марк Аврелий, — но в конце концов что такое налоги? Пустяк, который одобрен Зевсом и находится в согласии с природой человеческой. Мой демон подсказывает, что налоги в сущности значения не имеют.

Однако отец семейства, плативший тогда эти налоги, быть может, не находил утешения в философии, когда не хватало на сандалии детишкам, а супруга требовала новое платье, в котором не стыдно показаться в амфитеатре (ведь у нее только и есть развлечения в жизни — посмотреть, как лев пожирает христианина, и вот теперь детям придется пойти без нее).

— До чего же надоели эти варвары, — готов был воскликнуть Марк Аврелий, забыв о философии, — зачем только они поджигают дома, лишая бедняков крова, поднимают на копья младенцев, угоняют детей в рабство? Почему они не ведут себя прилично?

Но в конечном счете философия брала верх над его минутной слабостью.

— Но и с моей стороны глупо возмущаться ими, — доказывал он себе, — не злятся же на фиговую пальму за то, что на ней растут фиги, или на огурец, за то, что он горький. Как же варварам и вести себя, если не по-варварски?

И Марку Аврелию оставалось только перебить варваров, а затем простить их. Почти все мы склонны прощать ближнему его прегрешения, предварительно сведя с ним счеты. В крошечной швейцарской деревушке, у школьной ограды, я наткнулся на девочку, которая горько плакала, опустив голову на руки. Я спросил ее, что случилось. Всхлипывая, она объяснила, что ее одноклассник, мальчик примерно ее возраста, сорвал с нее шляпу и теперь играет ею в футбол по ту сторону ограды. Я попытался утешить ее философскими доводами. Растолковал, что мальчики всегда мальчики — ждать от них в таком возрасте почтительного отношения к дамскому головному убору не приходится, это не свойственно их природе. Но философия была ей чужда. Она заявила, что он отвратительный мальчишка и что она его ненавидит. Как выяснилось, это ее самая любимая шляпа. Тут мальчик выглянул из-за угла. Он протянул ей шляпку, но она и не взглянула на него. Я решил, что инцидент исчерпан, и пошел своей дорогой. Через несколько шагов я оглянулся, чтобы посмотреть, чем кончится дело. Слегка пристыженный, мальчик подходил все ближе, но она продолжала плакать, опустив голову на руки.

Мальчика ожидал сюрприз: казалось, она была живым воплощением безутешного горя и не замечала ничего вокруг. Неосторожно он сделал еще один шаг. В мгновение ока, девочка треснула его по голове длинной деревянной коробкой, вероятно, пеналом. Должно быть, юнец был твердолоб — звук удара эхом разнесся по долине. На обратном пути я снова встретил эту девочку.

— Шляпа сильно пострадала? — спросил я.

— Да нет, — ответила девочка с улыбкой. — Потом ведь она совсем старая. У меня есть получше для воскресенья.

Я часто чувствую потребность пофилософствовать, особенно за хорошей сигарой после сытного обеда. В такой час я открываю Марка Аврелия, томик Эпикура, перевод Платоновой «Республики». В такой час я с ними полностью согласен. Люди слишком много волнуются по пустякам. Будем же учиться невозмутимости. Мы в силах терпеть все, что бы с нами ни стряслось, так создала нас Природа. Глупец тот батрак, с его ненадежными двенадцатью шиллингами в неделю: пусть он будет доволен тем, что имеет. Разве он не избавлен от треволнений, надежно ли помещен его капитал под четыре процента? Разве солнце восходит и заходит не для него также? Многие из нас никогда не видят восхода. Большинство же из наших так называемых нищих братьев пользуется преимуществом почти ежедневно лицезреть это утреннее празднество. Пусть ликует их демон. Что ему горевать, если дети плачут от голода? Разве не в порядке вещей, чтобы дети бедняка плакали от голода? Так устроили боги в своей мудрости. Пусть его демон размышляет о пользе, приносимой обществу дешевым трудом. Пусть батрак подумает о всеобщем благе.

Слишком много открыток

ода посылать открытки, как я слышал, уже кончается даже в Германии, где она как раз и зародилась. В Германии или делают все на совесть, или уж совсем не делают. Если немец принялся посылать открытки, он забросит все остальные занятия. Турист из Германии до тех пор не знает, где он побывал, пока, вернувшись домой, не пересмотрит у знакомых и родственников присланные им открытки. Только теперь он начинает по-настоящему наслаждаться своим путешествием.

— Какой очаровательный старинный городок! — восклицает немецкий турист. — Как жаль, что, когда я там был, у меня не хватило времени выйти из отеля и осмотреть его. И все-таки приятно сознавать, что ты здесь побывал!

— Видно, вы там недолго пробыли? — вставляет свое слово знакомый.

— Меньше суток, — объясняет турист. — С вечера надо было купить открыток, утром — написать на каждой несколько слов и адрес, а когда со всем этим было покончено и мы позавтракали, настало время уезжать.

Он берет другую открытку — на ней изображен вид с вершины горы.

— Изумительно! Великолепно! — восклицает потрясенный турист. — Если бы я знал, что здесь такая красота, я бы непременно все осмотрел. На лишний бы день задержался.

Когда группа немецких туристов появляется в какой-нибудь шварцвальдской деревушке, тут есть на что посмотреть. Выскочив из почтовой кареты, они шумной гурьбой обступают одиноко стоящего жандарма.

— Где продают открытки?

— У нас всего два часа времени, скажите, где можно купить открытки?

Жандарм, почуяв, что здесь пахнет чаевыми, форсированным маршем двигается вперед. За ним устремляются тучные старички, непривычные к форсированным маршам, еще более тучные фрау, подобравшие юбки наперекор всем нормам приличия, тощие фрейлейн, повиснувшие на своих женихах. Пугливый прохожий, безопасности ради, прячется в подъезде. Всякий, кто ненароком замешкается, рискует очутиться в канаве. На беду, двери лавки очень узки. Воздух наполняется воплями придушенных женщин и затоптанных детей, проклятьями напористых мужчин. Вообще-то немцы народ спокойный, законопослушный, но в погоне за открытками они превращаются прямо-таки в диких зверей. Вот какая-то женщина набросилась на доску с открытками и только принялась выбирать, как вдруг доску выхватили у нее из-под рук. Она ударилась в слезы и ткнула зонтиком кого-то возле себя. Лучшими открытками завладели самые пронырливые и сильные. А тем, кто послабее и поучтивей, достались только изображения почтовых контор и железнодорожных станций. Затем толпа растрепанных, изодранных туристов кидается обратно в отель; сбросив со стола посуду, они принимаются лихорадочно писать, мусоля огрызки карандашей. Обед проглочен впопыхах. Лошади снова заложены, туристы немцы рассаживаются по своим местам и уезжают, расспрашивая кучера, как называется место, в котором они побывали.

Надо полагать, что даже терпеливым немцам порядком надоели почтовые открытки. «Флигенде Блеттер»[9] поместил разговор двух молодых служащих о летнем отпуске:

— Куда вы собираетесь? — спрашивает А у Б.

— Никуда, — отвечает Б.

— Неужели вы не можете себе позволить маленькое путешествие? — сочувствует А.

— Скопил только на открытки, — мрачно ответствует Б, — на поездку не остается.

Дамы и господа тащат с собой пухлые записные книжки, в которых значатся адреса тех, кому они обещали прислать открытки. Повсюду — на прихотливо извивающихся лесных дорожках, у серебристых морских вод, на горных тропинках вы можете встретить не по возрасту солидных туристов, бормочущих про себя:

— Отправил я тетушке Гретхен открытку из той большой деревни, где мы останавливались, или адресовал обе открытки кузине Лизе?

А порой открытки могут оказаться источником немалых огорчений. Ничем не приметные города требуют, чтобы их сделали поавантажней — точь-в-точь какая-нибудь невзрачная девица в ателье фотографа.

— Снимите меня так, — просит она, — чтобы фотография понравилась моим друзьям. У второсортных фотографов люди иногда выходят такими бесцветными. Вы понимаете, я не прошу, чтобы вы мне льстили, я хочу только, чтобы получилось мило.

Услужливый фотограф делает все, что в его силах. Линия носа старательно смягчена, бородавки превращаются в ямочки — собственный муж и тот не узнает. А рисовальщики открыток дошли уже до того, что изображают каждый предмет таким, каким он, по их мнению, мог бы быть.

— Если б не эти дома, — говорит себе художник, — это была бы премиленькая средневековая уличка.

И он рисует улицу, какою она ему привиделась. Любитель архитектурных памятников делает крюк, чтобы заглянуть сюда, и когда попадает на место и сравнивает его с открыткой, приходит в ярость. Я и сам купил однажды открытку, изображавшую рыночную площадь в одном из французских городов. Взглянув на эту открытку, я решил, что еще не видел настоящей Франции. Я проехал чуть ли не сто миль, чтобы полюбоваться этой рыночной площадью. Я позаботился о том, чтобы прибыть туда с утра в базарный день. Добравшись до места и оглядевшись, я спросил жандарма, как попасть на площадь.