Джереми Бейтс – Остров кукол (страница 72)

В руке он держал пистолет, который я оставил лежать на кучке нашей поклажи, — и этот пистолет был наставлен точнехонько мне в лоб.

Мы поскорее поднялись. Хесус был обнажен по пояс, хмур и насторожен. Он нарезал свою белую деловую сорочку на узкие полосы, которыми забинтовал себе плечо. Его грязные волосы совсем свалялись, некогда модная щетина обещала вскоре превратиться в неопрятную бородку. Он был похож на беженца — бедолагу, которому едва удалось унести ноги из очага вооруженного конфликта в одной из стран третьего мира.

— Значит, ты не покинул остров? — сказал я.

— Чтобы оставшиеся в живых свидетели бросили тень сомнения на мою версию событий?

— А где тогда каноэ? — спросила Елизавета.

— В камышах. Я утопил его на мелководье.

— Если нажмешь на курок, Хесус, — сказал я, то совершишь преднамеренное убийство.

— Ты сам убийца! Ты убил Питу.

— Когда она пыталась вспороть живот Элизе.

Хесус покачал головой.

— Толку с тобой говорить, Зед? Я пришел покончить с тобой.

— Ты не Господь Бог! — возмутилась Роза. — Ты сам Дьявол!

— Дьяволов нет, кариньо, — возразил ей Хесус. — Неужели ты так ничему и не научилась?

И сразу переключил свое внимание на меня.

— Я бы попросил тебя передать от меня привет Нитро, Зед. Впрочем, на твое счастье, в существование ада я тоже не верю.

Тут он спустил курок.

Пистолет звонко щелкнул. Глаза у Хесуса полезли на лоб; он еще и еще раз попытался выстрелить.

Сунув руку в карман шортов, я вынул патроны, которые в первые же минуты на причале вытащил из магазина пистолета и швырнул их в канал.

— Так и знал, что ты можешь объявиться опять, Хесус, — сказал я. — Ну, чтобы подчистить за собой. Ничто так не притягивает злодея, как пистолет, по счастливой случайности оставшийся без присмотра.

Изумление Хесуса быстро перешло в ненависть:

— Ах ты, скотина! Грязный выродок!

Елизавета протянула мне веревку, одолженную у какой-то из подвязанных к деревьям кукол, и я шагнул навстречу Хесусу.

— Мы можем проделать это по-хорошему или по-плохому, — объяснил я ему. — И, признаться, я не оставляю надежды, что ты выберешь второй вариант…

2010

Сидя в кофейне «Старбакс» на Сентрал-авеню в Лос-Анджелесе, я потягивал эспрессо-макиато и изучал спортивный раздел местной «Таймс».

Стояло начало декабря: приятная прохлада. Прогноз обещал легкий дождь ближе к вечеру. Мы с Елизаветой остановились в «Шератоне», в паре кварталов отсюда, а в Лос-Анджелес приехали специально, чтобы увидеть — подумать только! — 22-футовую стеклопластиковую скульптуру Чикен-боя. Елизавета подсела на эти так называемые «заглушки»[32] после того, как несколько лет тому назад я устроил ей путешествие из конца в конец трассы 66[33]. Не знаю, какая муха укусила ее тогда, но с тех пор мы объездили всю страну, чтобы Елизавета могла фотографироваться с этими персонажами. В числе ее любимчиков — Пол Баньян в Финиксе, Охранник Казино в Монтане, Гигант «Джемини» в Иллинойсе и Дружелюбный Зеленый Великан в Миннесоте.

Елизавета въехала в Штаты по брачной визе почти десять лет тому назад. Через два дня после пересечения границы мы обвенчались в Вегасе, в часовне с посвященной Элвису тематической экспозицией, а впоследствии, уже как моя жена, она подала заявку на получение гринкарты. Пять лет спустя ей предоставили гражданство, и с тех пор… Могу только сказать, что Елизавета с головой ушла во все американское. Скажем, звездно-полосатый флаг на шесте перед нашим домом в Тусоне — ее идея. Она знает сюжетную канву, с мельчайшими ответвлениями, всех без исключения мыльных опер из дневной сетки ТВ-вещания. Она заделалась главной фанаткой «Финикс Санз»[34] (на завтрашний вечер у нас куплены билеты на их игру с «Клипперс» в Стэйплс-центре). И, пожалуй, самый наглядный пример из всех — наклейка на бампере ее «ауди»: «Боже, храни Америку». Порой привязанность Елизаветы к приютившей ее стране выходит за всякие рамки, но… я счастлив, пока она счастлива.

В общем, да, у нас все ладится. Мы редко говорим о ночи, которую провели на Острове Кукол. С этими воспоминаниями мы оба были бы не прочь расстаться: ужастик, созданный по большей части нами самими, в котором мы позволили своим воображению и страху разгуляться вовсю, замутить наш рассудок. Даже если так, пусть мы не обсуждаем случившееся, но я то и дело перебираю в памяти события той ночи, и тогда может показаться, что все это произошло лишь вчера. Подозреваю, так оно всегда и будет.

На пристани Сочимилько нас ждала полиция. Мы позвонили туда сразу, как только наши телефоны вернулись в зону приема. Пеппера, Елизавету и Розу отвезли в местный полицейский участок, а нас с Хесусом — в больницу. Как только врачи подлатали ножевую рану в моем боку, дверь моей палаты перестала закрываться: следователи шастали туда-сюда, а допросы еще долго не прекращались. Надо сказать, мне пришлось несладко. Эти ребята изо всех сил старались заставить меня согласиться с «альтернативной версией» реальности — с версией Хесуса, — отчего я начал подозревать, что ими командует кто-то, сидящий глубоко в его кармане. Сценарий был такой: обнаружив, что Пита изменяла мне с Нитро, я впал в бешенство от ревности, перерезал Нитро глотку, а Питу застрелил. Следователи заявили мне, что Елизавета, Роза и Пеппер дружно поддержали такую версию событий. Я, со своей стороны, ничуть в них не сомневался, а потому послал хитрых следователей куда подальше. Должен признаться, впрочем, что еще день-два меня беспокоило, а вдруг эта выдумка обернется реальными обвинениями. Но затем о происшествии пронюхали журналисты, и наша ночь на острове сделалась темой для обсуждения всех и каждого в стране. Ни деньги, ни связи Хесуса уже не смогли замести ее под ковер. В результате он был арестован прямо на больничной койке и обвинен в хладнокровном и предумышленном убийстве Нитро, в то время как меня отпустили на все четыре стороны: смерть Питы в итоге посчитали убийством при смягчающих обстоятельствах, поскольку та предотвратила причинение большего вреда невинному человеку, — а именно Елизавете.

На похоронах Питы меня не было. Я хотел пойти, но не мог. Ее родня с друзьями разорвали бы меня на куски. Если верить россказням, которые эти люди начинали плести всякий раз, стоило репортеру подсунуть им микрофон, я был Антихристом, лживым гринго, обманутым любовником и в угаре мести зациклился на одном: запятнать чистую память о Пите и засадить Хесуса в тюрьму за преступление, которого тот не совершал.

Так или иначе, но через несколько дней после похорон Питы я побывал на ее могиле. Тут-то хляби разверзлись, и я смог наконец предаться скорби. Рыдал так, что едва швы не разошлись. Я любил Питу. До какого-то момента, наставшего несколько месяцев тому назад, мы замечательно с нею ладили. Она не была злым человеком, и я не винил ее за предательство в последний момент. Хесус манипулировал ею точно так же, как пытался манипулировать всеми нами.

Ни Пеппера, ни Розу я больше никогда не видел, а вот с Елизаветой мы стали проводить помногу времени вместе. Ее моментально уволили из гувернанток («Ни одно уважаемое семейство не может поддерживать связь с персоной, пользующейся столь дурно обретенной славой», — объяснил ей российский олигарх), и я предложил ей пожить в моем доме… Интимная связь, возникшая между нами в ту ночь на острове, довольно скоро выросла в нечто реальное и прочное. Поначалу, ухаживая за нею, я чувствовал уколы совести. Но твердо сказал себе, что не делаю ничего дурного. Пускай Елизавета с Питой были подругами, Пита уже мертва. Изменить этого я не мог. И не видел причин, по которым память о ней могла встать между нами и разрушить наше счастье.

А другая сторона медали — тот факт, что Елизавета была бывшей девушкой Хесуса? Ну… к черту его. Плевать мне хотелось на его сраные чувства. Этот парень, дай только волю, влепил бы мне пулю между глаз — и не поморщился бы. Пускай гниет в тюрьме — а этим, между прочим, он как раз и занимался. Суд над ним длился ровно неделю. Учитывая наши показания, заодно с данными экспертов, потрудившихся в хижине и исследовавших одежду Хесуса, вынесенный вердикт «Виновен» даже не мог быть обжалован. Судья оштрафовал его на триста тысяч долларов и приговорил к пожизненному заключению в «Альтиплано», федеральной тюрьме строгого режима, где отбывали свои сроки печально известные в Мексике наркобароны да убийцы.

Со своей стороны, я завязал с выпивкой — уже после того, как мы с Елизаветой поженились и купили дом в Тусоне. Но не одним махом: не думаю, что я смог бы или хотел сделать это резко. Сначала я стал пить умеренно (кажется, это самое подходящее определение), распрощался с крепкими напитками и в итоге обрел вкус к кое-каким выдержанным винам с нелепыми ценами. Более того, за тот первый год по возвращении в Штаты мои головные боли сошли на нет; я смог вернуться на гоночный трек и довольно быстро набрал былую форму.

На данный момент — а я только что завершил сезон 2010 года пятым чемпионством в кубковой серии — мои общие достижения составили 68 побед, 301 финиш в «первой десятке» и 25 поул-позиций.

Совсем не хило для парня, чью карьеру объявили завершенной еще прежде, чем та стартовала как следует.

Вот поэтому-то я и не испытывал большой тоски, планируя объявить о своем уходе из спорта по окончании следующего сезона. Возраст и усталость тут даже ни при чем. Не думаю, что когда-нибудь мне надоест участвовать в гонках. Просто мне хочется проводить больше времени со своей семилетней дочерью Анютой. Она не биологическая дочь. Мы с Елизаветой долго пытались завести ребенка, но в итоге обнаружили, что бесплодны. Тогда Елизавета и предложила оформить опеку над ребенком из другой страны — конкретнее, из России. Не с позиции национализма, нет. Просто Елизавета не понаслышке знала об условиях, в каких воспитывались тамошние сироты, и ей хотелось дать малышке ту жизнь и те возможности, каких никогда не было у нее самой.