Джереми Бейтс – Остров кукол (страница 71)

Я попятился. На мое плечо легла ладонь Елизаветы, и я сознавал это. Еще сознавал, что Мария стоит, вжавшись в стену, и остановившимся взглядом изучает окровавленный нож в своей руке. Я сознавал, что Роза приоткрыла дверь спальни, выглядывая оттуда.

Я полностью сознавал все это — и ничего не понимал. Я тщился уразуметь то, что сейчас совершил, и терпеливо дожидался собственной реакции на этот кошмар.

Плечи Хесуса начали трястись в такт его всхлипам. Еще секунда — и он развернулся ко мне с окаменевшим лицом, вытирая слезы, текшие из глаз.

— Она умерла, Зед! Ты убил ее! Сукин сын, ты убил ее!

Этого не может быть, думал я. Это не так. Это невозможно. Но это произошло. Мне это не кажется.

Я открыл рот, но сказать было нечего. Нужных слов там не было.

— Она пыталась меня убить, — обронила Елизавета.

— Брехня! — прорычал Хесус.

— Это правда! — выкрикнула Роза. — Я сама видела!

— Ты это сделал, — провыл Хесус мне в лицо. — Ты убил ее.

— Сам виноват! — сказал я, обрушивая на него всю накопившуюся злость и душевную муку. — Ты собирался расстрелять нас обоих! Ты сам устроил все это.

— Ублюдок! — взялся за серп Хесус.

Я взял его на прицел.

— Уймись.

— Уняться? Ты мою сестру убил!

— Уймись, говорю!

Хесус поднялся на ноги. Я — вслед за ним.

— Ты лучше присядь, Хесус, — сказал я.

— Пошел ты…

— Садись!

Он начал пятиться к входной двери хижины.

— Стой!

— Стреляй, Зед. Застрели меня — так же, как убил Питу, чертов дерьма кусок.

Я положил палец на углубление спускового крючка.

— Зед… — предостерегла Елизавета.

Я понял, что не смогу этого сделать. Не смогу выстрелить.

И опустил пистолет.

Открыв дверь, Хесус растворился в первых лучах рассвета.

Елизавета

Это оказалось непростой задачей, но в итоге им удалось разбудить Пеппера, выманить его из постели и поить водой, пока у него не появилось достаточно сил, чтобы держаться на ногах. Потом они занесли в хижину тело Нитро, чтобы до него не добрались хищники, которые могли водиться на острове. Они оставили его рядом с телом Питы и прикрыли обоих простыней с кровати Пеппера. Наконец, они отправились в комнату Люсинды, чтобы попробовать привести в чувство и ее. Воздух в спальне пах чем-то кислым, почти дрожжевым. Кожа девушки совсем посерела, ее лицо обрело неестественную кротость, и Елизавета начала опасаться худшего еще прежде, чем Зед подтвердил ее догадку.

— Умерла, — определил он вскоре.

Они собрали свои вещи в рюкзаки (Зед в придачу закинул на плечо сумку с фото и видеооборудованием Пеппера) и направились к причалу.

В пасмурном небе так и клубились высокие кучевые облака. Как нередко бывает после сильных гроз, воздух казался спертым, дышать приходилось с напряжением. Все вокруг, точно накрытое погребальной пеленой, сохраняло зловещую неподвижность. Многие деревья и кусты оказались вывернуты из земли или сломаны, землю усеивали оторванные ветви. И все же, как ни странно, большинство кукол так и болтались на ронявших капли деревьях, в точности как и днем ранее, — дождь разве что слегка омыл их чумазые мордашки, а ветер смел паутину с насквозь мокрых лохмотьев.

Проходя мимо лачуги со святилищем, Зед сделал короткую остановку: он завел Марию внутрь, подвел к висевшей на стене фотографии усатого мексиканца в пончо.

— Ты его знаешь? — спросил Зед.

Ее глаза заблестели.

— Это мой папочка. Он уплыл в город, на рынок, чтобы привезти мне куклу!

Не удивительно, что каноэ исчезло с поляны. Хесус забрал его, и теперь, скорее всего, уже на полпути к Сочимилько. Поэтому они устроились на причале — поджидать прибытия лодочника.

Какое-то время спустя Мария поднялась и, не проронив ни слова, скрылась в зарослях. Они позволили ей уйти. До сих пор ей как-то удавалось выживать. Полицейские ее отыщут.

Зед

На протяжении почти всего утра небо оставалось безрадостным, но постепенно солнце прожгло дыру в тающих облаках. Наступление нового дня было встречено протяжными и визгливыми птичьими трелями. За ними на остров вернулись и мухи с москитами, которые тут же принялись гудеть и кусаться, вслед за чем к их концерту примкнули и скрипочки цикад. Мною начало овладевать убеждение, что лодочник не вернется за нами вовсе, но у нас не было другого выхода, кроме как ждать и надеяться. Тянулись минуты, и мое сознание все больше напоминало колесо, намертво застрявшее в жидкой грязи. Думать я мог только о Пите — все вспоминал счастливые деньки, проведенные нами вместе. Только эти мысли отнюдь не поднимали настроение. Напротив, они погрузили меня в беспросветное уныние. Отчасти из-за ностальгии, из осознания, что это уже никогда не повторится. Но в основном из-за того, что в моих мыслях прочно застряло видение: Пита лежит на грязном полу хижины Солано, с пулевым отверстием в груди. Мертвая Пита.

Мне хотелось оплакать ее, пережить хоть какой-то катарсис, — но не выходило. Глаза оставались сухими, как камень. Я отнес это на счет испытанного шока. Когда тот сойдет на нет, шлюзы распахнутся, и скорбь с темнотой хлынут внутрь, затопят меня без остатка. Но не теперь.

Время от времени я поглядывал на кукол, развешанных на деревьях вокруг: тех кукол, которые чудесным образом остались на своих местах вопреки ураганным ветрам и ливню. Их глаза с пониманием вглядывались в меня; улыбки загадочны, как и прежде.

«Смотрят и смеются», — подумалось мне. И затем: «Будь моя воля, я спалил бы весь проклятый островок, не оставил бы и камня на камне».

Я много думал о Марии. Столько вопросов оставалось без ответа. Родилась ли она с умственной неполноценностью? Или ее сознание все больше меркло с каждым годом, проведенным в заточении на этом острове? Хорошо ли обращался с нею Солано — или же обманывал ее доверие, злоупотребляя позицией попечителя? Было ясно, что она испытывает по отношению к нему самые добрые чувства, но это же классический пример стокгольмского синдрома, верно?

А потом, когда он умер, как Мария выживала здесь в одиночестве? Физически она казалась вполне самостоятельной. Овощи, которые хранились в погребе под хижиной, появились с огорода, разбитого где-то на острове. Значит, она просто питалась плодами своего труда? Но как человек, обнаруживший тело Солано, мог не заметить Марию? Или она сумела спрятаться от него — как и от приплывшей на вызов полиции? Так и пряталась, пока они прочесывали остров? Или они даже не стали этого делать? Видно, уже знали, что Солано жил в одиночестве… Просто упаковали тело в мешок и отряхнули руки?

А почему она решила «остановить» Мигеля, который «делал больно» Люсинде? Принимая во внимание, что Мигеля мы нашли голым, как и Люсинду, я имел все основания подозревать, что он вовсе не «делал ей больно»; они просто занимались любовью. Мария их увидела, не сумела понять, что происходит, и воткнула в спину Мигелю свой нож. Люсинда пыталась ей помешать, сама получила ножевое ранение — и в страхе бежала прочь.

Кажется, все было ясно. Хотя… как знать?

— Но что с нею станется? — внезапно спросила Елизавета.

— А? — шевельнулся я, вырываясь из раздумий.

— С Марией.

Елизавета сидела подтянув колени к груди и обхватив их обеими руками. Ее макияж растрескался, тушь собралась в комки на ресницах. Волосы торчали во все стороны, словно она сушила их воздуходувкой для опавших листьев. Елизавета уже давно не крутила плечом, и я предполагал, что история со скорпионом вовсе перестала ее беспокоить.

Хотелось бы мне повторить то же в отношении ножевой раны у себя в боку. Та по-прежнему чертовски болела, и во мне зрело подозрение, что мои внутренности все же претерпели какой-то серьезный ущерб. Даже если и так, я был еще жив.

И не собирался ныть по этому поводу.

— С Марией? — переспросил я и пожал плечами.

— Судя по всему, что вы мне рассказали… — проговорил Пеппер, — вряд ли она окажется в тюрьме.

— Надеюсь, что так, — кивнула Роза. — Она показалась мне хорошей.

В отличие от Елизаветы (и меня самого, это уж без сомнений), Пеппер с Розой выглядели вполне презентабельно. Пеппер опять накинул на плечи свой лиловый пиджак; теперь, когда его болезнь отступила, он казался чуть ли не посвежевшим. Он еще жаловался на слабость и усталость, но при взгляде на него никто бы и не подумал, что еще недавно он лежал без сил. Что касается Розы, она была… ну Розой. Сияние и выносливость, свойственные юности. Ее брат мертв, ей самой едва удалось пережить ночь в кромешном аду, но похоже было, только свистни — и она в любой миг вскочит, чтобы забегать, запрыгать, подхватить плоский камень и пустить по воде блинчики…

— Я тоже надеюсь, — согласилась с ней Елизавета. — Но она все же убила двух человек.

— В тюрьму Мария точно не попадет, — сказал я, подразумевая, что, даже будь она признана виновной в двойном убийстве, судебные психиатры почти наверняка объявят ее неспособной участвовать в судебных заседаниях. И добавил для ясности: — Ее уговорят признать себя виновной, но невменяемой. Она доживет свои дни в какой-нибудь лечебнице.

— Кажется, таких приютов уже давно нет, — заметила Елизавета.

— В Мексике еще сохранились, — поправил ее Пеппер. — Для одного из выпусков своей программы я все о них разузнал…

— Вы, ребятки, такие же тупые, как и та тормозная сука.

Мы все как один обернулись и увидели Хесуса, стоящего футах в десяти от причала.