Джереми Бейтс – Беги (страница 53)

– Давай через перекладины.

– А ты отвернись, – сказал он, с трудом поднимаясь на ноги.

– Нужен ты мне.

– Я имею в виду Салли.

– Размечтался.

Хомяк подошел к стенке, где занавесь была чуть сдвинута. Проскользнул за нее и гусеницей в коконе скрылся из вида.

Через мгновение он закричал:

– Ой, блин! Ой, блин, мать его за ногу!

Мы с Салли тревожно переглянулись и поднялись с пола.

Она взяла мою руку в свою.

– Не надо тебе смотреть.

– Почему?

– Бен…

Беспокойство в ее глазах мне не понравилось. Я высвободил руку и откинул занавесь.

Хомяк стоял, прижавшись к перекладинам, и показывал на другой фургон.

– Смотри!

При виде и запахе останков помощника шерифа мой желудок взлетел к горлу, но мне удалось с ним справиться и вернуть назад.

Хомяк увидел, куда я смотрю, и сказал:

– Не на этого смотри! А на того! На шерифа! Он очеловечился!

Шериф Сэндберг действительно уже вернулся в человеческое обличье. Он сидел, сгорбившись, у деревянной стенки фургона, напротив своего мертвого помощника. На нем были только брюки цвета хаки, грудь, ноги и голова открыты. Невидящим взглядом он смотрел перед собой.

– Он в норме? – пробормотал я, сунув нос в изгиб здоровой руки.

– Спроси, – предложил Хомяк.

– Шериф Сэндберг?

Он не ответил.

– Эй, шериф!

Молчание.

– Он же должен нас слышать, – сказал Хомяк. – Или превратился в зомби?

– Задерни занавеску, – буркнула Салли из-за наших спин. – Прошу тебя. Задерни.

– Эй. – Хомяк перевел взгляд на площадку перед лесом. – Куда девался отец Бена?

– Что? – Я окинул Хомяка гневным взглядом.

– Хм… Ты и этого не помнишь?

Он беспомощно посмотрел на Салли.

Я тоже посмотрел на нее.

Та, бледная, зажимала нос, но не только от тошноты.

– Прости, Бен, но твой папа…

Я уставился на нее.

– Ты не помнишь?

И тут я вспомнил.

Я упал на бок, съежился, свернулся эмбрионом, сам не понимая, как это произошло. Шлюзы открылись, высвободив потоки влаги, это длилось долго, пока я не выплакал все слезы. Но лучше не стало. Рядом сидела Салли, гладила меня по голове, что-то приговаривала. Мне хотелось, чтобы она оставила меня в покое, но сказать ей об этом не было сил.

Из шокового состояния меня вывело появление цыганки. Первым ее услышал Хомяк и отдернул занавеску. Салли поцеловала меня в щеку, поднялась и подошла к стоявшему у перекладин Хомяку. После долгой паузы к ним присоединился и я – отчасти из любопытства, но в основном переполненный ненавистью. Я хотел посмотреть на женщину, виновную в смерти моего отца.

Цыганка остановилась у другого фургона, спиной к нам, на ней снова была черная одежда.

– Первая ночь самая тяжелая, – сказала она. – Со временем будет легче. Можете мне поверить.

Шериф не отреагировал.

– Мы скоро снимаемся, – сообщила она. – Хочу, чтобы вы уехали с нами. Наше общество, наш образ жизни вам понравятся… со временем. А времени у нас предостаточно. – Из-под ремня брюк она вытащила кинжал и положила его на пол фургона. – Это как вариант. Решение принять не сложно, но выбор за вами. У вас полчаса.

Она повернулась, чтобы уйти, и увидела нас.

– Вы нас отпустите? – выпалил Хомяк. – Мы тут сидим уже всю ночь. Мне есть охота, мама меня убьет за то, что я не пришел ночевать. Я ничего ей не скажу. Мы никому ничего не скажем. Клянемся. Отпустите нас? Пожалуйста?

– Слишком много болтаешь, малец, – сказала она и ушла.

Чтобы решить свою судьбу, шерифу полчаса не понадобилось. Он поднял нож и прижал острием к груди, в области сердца.

– Ой, чувак, – пробормотал Хомяк, полный восторга и страха. – Сейчас он это сделает.

Я и Салли отвернулись, не в силах смотреть, но по утробному возгласу Хомяка поняли – шериф и правда это сделал.

Когда цыганка вернулась, безжизненное тело шерифа не произвело на нее никакого впечатления. Она просто открыла задвижку, откинула задний борт красного фургона, забралась внутрь с ножовкой в руке и задернула шторы, закрыв нам обзор.

Пока она занималась там делом, под экраном сдал назад ржавый зеленый грузовичок со здоровенными шинами. Двое мужчин подцепили к красному фургону буксировочную штангу, вернулись в кабину и уехали, утащив за собой скрипящий и охающий прицеп.

Вскоре из-под экрана задом выкатился еще один грузовичок – синий с белыми полосами. Он тут же исчез из вида, потому что пристроился в хвост нашему фургону. Дверцы открылись и с хлопком закрылись. В заднем борту заерзал ключ, и он откинулся. На нас смотрела цыганка.

– На выход, молодежь, – распорядилась она.

Я стоял ближе всех к выходу, но не шевельнулся. Это ловушка. Как иначе? Как только мы выйдем из фургона, она всадит в нас кинжал.

– Я ничего вам не сделаю, – прочитала она мои мысли.

– Вы нас правда отпустите? – с надеждой в голосе спросил Хомяк.

– Если бы я хотела отправить вас на тот свет, вы бы уже давно были там, согласны?

Понимая, что так оно и есть, мы спустились на землю и стали в сторонке, а она помогла мужчине в сетчатой бейсболке подсоединить грузовик к цирковому фургону.

Я безучастно смотрел на цыганку, но в душе моей кипела буря. Я был готов наброситься на нее и растерзать – что, скорее всего, привело бы к моей смерти, – остановило меня только данное себе обещание: однажды я ей отомщу. Убью голыми руками и буду смотреть, как жизнь вытекает из ее глаз, и она будет знать – расправился с ней я.

Когда фургон подцепили к грузовику, цыганка повернулась к нам. Ее изумрудно-зеленые глаза остановились на каждом из нас, и мне вдруг стало страшно: она снова нас загипнотизирует, но на сей раз заставит танцевать до смерти прямо здесь, в лесу.

Смерти я в ту минуту не боялся. Меня испугало другое: она лишит меня возможности отомстить.

– Я же без шуток, – пролепетал Хомяк. – Мы никому не скажем, что вы оборотень. Обещаем. Можем перекреститься…

– Меня не волнует, что и кому ты скажешь, Чак Арчибальд, – сказала она. – Тебе все равно никто не поверит.

– Так… мы можем идти?