Джереми Бейтс – Беги (страница 44)

Возможно – маловероятно, но возможно, – что Салли, Хомяк и я позволили ей запереть нас в цирковом фургоне, потому что, будучи детьми, знали свое место – в самом низу тотемного столба. Но почему позволили себя запереть шериф и его помощник, и даже не протестовали?

Скажу больше, в том сентябре восемьдесят восьмого несколько жителей Чатема – включая мою маму – были ввергнуты в состояние внезапного непроизвольного танца. Вы можете зайти в городскую библиотеку Чатема и прочитать об этом в старых газетах «Кейп-Код кроникл», сохраненных на микропленке. Можно найти упоминание об этих событиях в интернете, если как следует покопаться.

Газеты и политики тогда пришли к выводу, что имело место психическое расстройство, или массовый психоз, когда у группы людей появляются аномальные, но схожие симптомы. Виновником обычно считается сильнейший психологический стресс. Именно так объясняются вспышки танцевальной болезни, которая не раз наблюдалась в истории человечества. Наиболее подробно описанная и самая знаменитая имела место в 1518 году, когда одна женщина не выдержала несколько периодов голода, сопровождавшихся появлением смертельных заболеваний вроде оспы и сифилиса. Она буквально заболела оттого, что боялась заболеть: ее психика пошла вразнос, и, чтобы как-то успокоиться, женщина стала танцевать. У других жителей Страсбурга, ставших свидетелями ее бесконечного экзальтированного танца, неосознанно проявились те же симптомы. И вот пожалуйста – мания охватила весь город.

Журналисты и представители городских властей, выдвигавшие эту теорию, говорили об обезглавливании Хенриксона всего две недели назад. Они утверждали, что его ужасающий переход в мир иной напомнил людям об убийце из Кейп-Кода, который покуражился в тех местах четыре года назад, и двойной эффект этих воспоминаний стал первой костяшкой домино, которая и вылилась в танцевальную эпидемию двадцатого века.

Я не могу винить журналистов и власти в том, что они ухватились за эту достаточно нелепую идею, им просто не от чего было оттолкнуться. Про цыган они ничего не знали. Не знали, что цыганка одним взглядом может загипнотизировать человека, окончательно и бесповоротно. А если бы и знали, ни за что не поверили бы.

А я знал. Потому что испытал это на собственной шкуре.

И верил: эта цыганка способна заставить некоторых граждан Чатема танцевать до полного изнеможения, пока они не рухнут замертво.

Но… зачем?

К сожалению, когда Салли, Хомяк и я столкнулись с ней в палатке на Райдерс-Филд лицом к лицу, она не стала красноречиво расписывать нам свои мотивы. Не пустилась в бессвязный монолог, как это часто делают киношные злодеи, чтобы предложить зрителям недвусмысленную и устраивающую их развязку – зря, что ли, заплатили деньги за билет?

Но надо сказать, что я довольно долго пытался добраться до истины: почему она сделала то, что сделала? И, как я уже говорил в прологе, пришел к следующему убеждению: следы этой истории ведут к Хенриксону, а точнее, к его убийству.

Хенриксон страдал жуткой болезнью, которой, как выяснилось, страдали все эти цыгане. Лин Луб, одна из жертв неуправляемого танца, работала горничной в «Капитанском домике», где за несколько недель до своего убийства поселился Хенриксон. У него с Лин была близость, именно таким путем он и передал ей болезнь. Лин была, мягко выражаясь, дамой легкого поведения и, как известно, состояла в «дружеских» отношениях со многими местными холостяками. Одним из них оказался Дейл Френсис, владелец антикварного магазина на Главной улице. Другим – некто Пол Дрейк, управляющий таверной «Домик у дороги», у которого был случайный секс с Маргарет Флэтли – это она танцевала в эркере дома на Сивью-стрит. Полу Дрейку и Маргарет Флэтли здорово повезло, как и Дженнифер Форрестер, мистеру Занардо, моей матери и еще полудюжине горожан – им удалось выбраться из смертельной воронки неуправляемого танца и остаться в живых.

Всю эту информацию я почерпнул из достоверных источников, побеседовав с жителями Чатема, знавших этих людей лично. Мне еще предстоит выяснить, что именно связывало с этими женщинами – и мужчинами – мистера Занардо, но я уверен, что с кем-то из них он состоял в сексуальной связи. Только так он и мог подхватить это заболевание, которое в свою очередь передал моей матери.

Железных улик у меня опять-таки нет. Свою личную жизнь Занардо не выставлял напоказ, в отличие от многих других местных жителей. Но если вспомнить некоторые события первых недель той осени – необъяснимая антипатия Занардо ко мне, его постоянные и назойливые расспросы о маме, – становится совершенно ясно, что в нем говорил отвергнутый и взревновавший любовник. Я не могу простить матери, что она изменяла отцу с этим придурком, единственное утешение – это она дала ему пинка под зад, а не наоборот.

Мои мысли прервал визг шин и скрежет металла.

Я поспешил к окну и высунул голову наружу. На Атлантик-авеню водитель выскочил из такси и, вопя и отчаянно жестикулируя, накинулся на молодую особу в серебристом седане, въехавшую ему в зад.

Опустив ставню, чтобы защититься от шума, я вернулся к компьютеру, раздавил сигарету о дно стеклянной пепельницы. Глотнул кофе. Он остыл и отдавал горечью.

Я продолжил писать.

Глава 36. Взаперти

Как только цыганка исчезла, туман в голове рассеялся, как будто внезапно прочистились заложенные уши, и ко мне вернулась способность думать самостоятельно. Видимо, как и ко всем остальным.

В соседней клетке зашевелились шериф и его помощник, ища способ выбраться наружу. Салли трясла дверцу, через которую мы влезли в фургон. Хомяк смотрел на меня так, будто вот-вот расплачется.

– Что творится, чувак? – спросил он. – Зачем она нас заперла?

– А вы какого дьявола здесь делаете? – Это был шериф. Он вцепился в перекладины своей клетки и смотрел на нас. Вид у него был отнюдь не счастливый.

– Я хотел узнать, что цыганка сказала вам о моей маме, – объяснил я.

– Святая Дева Мария, мать ее, и все святые в придачу, – проворчал он и отвернулся, покачав головой.

– Она нас выпустит? – спросил меня Хомяк, оставив без внимания гнев шерифа. – Что ей от нас надо? Мы же ни хрена не сделали.

– Она ведьма, – сказала Салли, отказавшись от идеи справиться с задвижкой и вернувшись к нам в середину клетки.

– Никакая она не ведьма, – возразил Хомяк. – Метлы нет, значит, не ведьма.

– Тогда как она заставила нас делать то, что хотела? Мое тело будто от меня отделилось.

– Салли права, – вступил я. – Она нас приворожила. Я тоже перестал управлять своим телом. Как и все мы.

Я взглянул на шерифа Сэндберга в соседнем фургоне. Он стоял к нам спиной и что-то негромко говорил своему помощнику. Интересно, помнят ли они, что произошло в палатке? Наверное, помнят. Я помнил все, что делал, пока находился под чарами цыганки.

– Что будем делать? Надо что-то делать. Что, если она… – Хомяк сглотнул, и кадык запрыгал среди жирных складок на его горле. – Ну, типа… захочет с нами сделать что-то нехорошее?

– Зачем ей это? – спросил я в свою очередь, прикидываясь, что мне совсем не страшно.

– Потому что мы за ней подглядывали, чувак. Мы видели, как она оприходовала шерифа. Может, она не хочет, чтобы об этом кто-то пронюхал.

– Ничего она нам не сделает, – вмешалась Салли. – Кто-то знает, что шериф с помощником приехали сюда. Их станут искать, за ними приедут. Ей это прекрасно известно.

– Мой папа знает, что шериф поехал сюда, – сказал я с надеждой в голосе.

– Но он может всю ночь просидеть в больнице, – заметил Хомяк. – Помнишь, что он сказал? И может хватиться нас только завтра.

Мы втроем молча переглянулись.

– Не хочу я здесь торчать всю ночь, ребята, – заключил Хомяк. – Когда вокруг костра сидят все эти мудилы. Иногда эти шизанутые мудилы любят поразвлечься с детками, если знают, что им за это ничего не будет, понятно говорю?

Ночь в лесу наступила быстро. Решительными чернильными мазками она залила тьмой тишину прозрачных сумерек, и не успели мы опомниться, как ночь, неизбежная и неумолимая, накрыла нас со всех сторон. Она отличалась от ночи, упавшей на Чатем, где ты мог дать ей отпор, просто включив свет. В этой ночи, помимо кучи неудобств, было что-то хищное, гибельное – она была готова сожрать тебя, если не будешь сопротивляться.

По крайней мере, на помощь пришла луна. Полная и круглая, она низко висела на звездном небе, просвечивавшем сквозь дыры и щели в брезенте над нашими головами. Голубовато-серебристый свет сочился сквозь искривленные сучья деревьев, и в темноте мы видели бледные лица и испуганные глаза друг друга.

Мы также различали очертания шерифа и его помощника в другом фургоне. Шериф свернулся калачиком на полу, ему явно было плохо. Уже какое-то время он беспрерывно стонал. Иногда этот стон пробивал ночь резким болезненным криком. Он в ярости перекатывался по полу, крутился и дергался, а порой ревел первобытным животным ревом.

Я был рад, что нас заперли в другом фургоне. Похоже, и помощник тоже предпочел бы оказаться с нами. Он старался держаться от шерифа как можно дальше.

Внезапно шериф отчаянно закричал и несколько раз пнул каблуками ковбойских сапог по железным перекладинам.

Когда он успокоился, Хомяк предположил:

– Может, у него камень в почке?