Джереми Бейтс – Беги (страница 28)

– Ну да, конечно. Если узнают, что я пила их вино, поднимут страшный шум, могут даже из дома выгнать.

– Разве они не поймут, если увидят открытую бутылку?

– Придется выпить всю, – здраво предложил Хомяк, – и словить кайф.

– Что не допьем, выльем в раковину, – сказала мне Салли. – А бутылку я куда-нибудь выкину.

– Хорошо… но они же поймут, что бутылки нет?

– Исключено, – возразила Салли. – У них внизу винный погреб, там тысяча бутылок, не меньше. Вот какую-нибудь и откроем. Дайте кто-нибудь ботинок.

– Зачем тебе наши ботинки? – удивился Хомяк.

– Одного хватит.

Он выжидающе посмотрел на меня, и я понял, что снимать обувь он не хочет по той же причине, по которой отказался у Джастина: его ноги в носках всегда отдают прокисшим уксусом.

Я снял ботинок и передал Салли.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Придется выйти наружу.

Следом за ней мы с Хомяком вышли на крылечко, не представляя, что у нее на уме. Бутылку с вином она сунула в мой ботинок и сказала:

– Я видела, так делали на родительских вечеринках.

Проверив бутылку на прочность, она шлепнула ее основанием о стену дома. Мы с Хомяком сунули носы к горлышку.

– Ха! – воскликнул Хомяк. – Пробка чуток вылезла. Давай еще разок. Как следует.

– Парни, отойдите в сторонку, вдруг разобьется.

С четвертой попытки пробка вылетела из бутылочного горлышка. Хомяк радостно взвизгнул, а Салли вернула мне ботинок и сказала:

– Теперь нужны бокалы.

На кухне Салли разлила немного белого вина – хотя на самом деле оно оказалось желтым – в три бокала с ножками, какими пользуются взрослые, и от этого наше занятие показалось еще более серьезным и неправильным, но я не стал спрашивать Салли, можно ли перелить вино в кружку. Она вручила нам с Хомяком бокалы. Я принюхался и сморщил нос. Запах был какой-то резкий, отдавал фруктами.

– Значит, от этого ловишь кайф, да? – спросил Хомяк, жадно выпучив глаза на свой бокал.

– Попробуй, – сказала ему Салли.

Он сделал крошечный глоток. По его лицу я понял: на его вкус, это какая-то мерзость, хотя он постарался этого не показывать. Но потом в типичной для себя манере Хомяк запрокинул голову и вылил в горло все содержимое бокала.

– Ням! – Он вытер рот, искривившийся в улыбке, тыльной стороной ладони. – На вкус прямо фруктовый пунш. Ваша очередь, ребята, пейте вы тоже.

Я сделал глоток и поморщился. Вкус был таким же противным, как и запах.

– Пей не жалей, чувак, – запротестовал Хомяк. – Ты обещал!

– Я ничего не обещал, – возразил я. – Но я допью, можешь не волноваться. Просто не хочу спешить.

– Никто тебя и не торопит, – сказала Салли, потягивая вино, и, казалось, горький вкус ее совсем не смущает.

– Надо повторить, – сказал Хомяк, беря бутылку. – Пока никакого кайфа нет.

– Эй, притормози, торопыга! – Салли выхватила у него бутылку. – Чтобы подействовало, нужно время.

– Сколько?

– Не знаю. Наберись терпения. Давайте посмотрим кино? У моего папы на книжной полке много видеокассет.

Мы с Салли тоже опорожнили бокалы и стали рыться в коллекции фильмов в поисках чего-то подходящего. Остановились на «Крепком орешке», потому что Брюс Уиллис был крут. К тому времени все начало казаться… затянутым пленкой, будто я смотрел на нас троих через замызганное окно. Салли и Хомяк все время хихикали. Я решил, что так и действует вино, все расплывается и выглядит смешным, и, в конце концов, это не так уж плохо. Я понял, почему вино так нравится маме – только она, кажется, никогда не хихикала и не смеялась. Возможно, на взрослых оно действует по-другому.

На самом деле я знал, что на взрослых алкоголь действует по-другому, по крайней мере на некоторых. Например, на отца Криса Андерсона. Все знали, что он пьяница и, когда зальет глаза, становится страшнее грома небесного. Набравшись, он мрачнел, мог наброситься на любого, кто попадется под руку, и, к несчастью для Криса, чаще всего доставалось ему. В понедельник утром в школе Крис показывал нам синяки и шишки, будто знаки доблести. Но было видно, что он ими совсем не гордится. Ему просто хотелось быстрее все объяснить, чтобы мы перестали цеплять его за то, какой у него папаша алкаш. Однажды в выходные отец так его отделал, что всю следующую неделю Крис просидел дома. Ходили слухи – любезно предоставленные Томом Сэндбергом, – что его отец загремел в окружную тюрьму.

Салли плюхнулась на пол перед телевизором и сказала:

– Понятия не имею, как пользоваться этим дурацким видаком. Может, ты знаешь, Бен?

Я сел рядом с ней, мне нравилось, что она называет меня по имени.

– Просто засунь кассету в прорезь.

– О-о, – хихикнула она. И засунула кассету с «Крепким орешком» в специальное отверстие спереди. Машина зашипела и с жадностью проглотила подарок.

– Балдеж, – сказал я.

– Ты сказал «балдеж»?

– И что?

– Никто больше так не говорит.

– А я говорю.

– Пижон.

– Я пижон?

– Да, если говоришь слова вроде «балдеж».

Мы снова заржали, и Салли привалилась ко мне, уронив пустой бокал на ковер. Я хотел поднять его, но не стал. Отодвигать ее от себя не хотелось.

Я заметил, что Хомяк на кухне подливает себе вина.

– Хомяк! – крикнул я. – Он что-то разбил?

Салли тут же от меня оттолкнулась – эх, надо было сидеть и молчать.

– Отличная штука! – заявил Хомяк и наполнил свой бокал почти до краев.

– Совсем спятил! – воскликнула Салли. – Спорим, не выпьешь?

– Ты же знаешь, что выпьет, – сказал я. – Делать что-то на спор – его любимое занятие.

– Знаешь! – подтвердил Хомяк, поднося бокал к губам. – До дна!

Но он сделал лишь один вялый глоток.

– Тухляк!

– Покажи, на что ты способен!

– Слабак!

Я подумал, что у него снова не хватит духу, но невероятным образом он проглотил все до последней капли.

– Балдеж, – сказал я, и Салли рассмеялась.

Большая часть того, что произошло в следующие пару часов, была в бессвязном тумане. Мы решили выключить фильм – отчасти потому, что Хомяк все время гоготал и выкрикивал «Ну, бляха-муха!», но главная причина была в другом: в таком состоянии сидеть и пялиться в телевизор? Это же скука смертная!

Мы с Салли тоже приложились к вину – меньше, чем Хомяк, но достаточно, чтобы слегка одуреть. Салли поставила кассету «Лед Зеппелин» и прибавила громкость.

В какой-то момент Хомяк выскользнул из дома, прихватив у Салли сигарету и зажигалку. Мы застукали его только потому, что он так раскашлялся, что даже перекрыл музыку.

Салли щелкнула выключателем на крыльце – и в свете белого сияния Хомяк был пойман с поличным. Согнувшись пополам, он пытался харкнуть, держа сигарету подальше от себя, будто надеялся, что кто-то ее у него возьмет.

Салли выхватила ее у него из пальцев, и он фыркнул: