Джералдин Брукс – Год чудес (страница 38)
Хотя мысли эти удручали, был в них также и проблеск надежды. Если бы нам позволено было видеть в чуме всего лишь явление природы, нам не пришлось бы тревожиться, что она не прекратится, пока не будет исполнен некий Божественный замысел. Мы могли бы искоренять ее подобно тому, как земледелец избавляется от сорняков, зная, что стоит лишь найти подходящие орудия, усовершенствовать приемы и набраться решимости, и мы освободимся от заразы, будь мы хоть полчище грешников, хоть сонм святых.
Весну тысяча шестьсот шестьдесят шестого года мы встретили с надеждой и страхом – с надеждой, какая зарождается в любом сердце по окончании суровой зимы, со страхом, что из-за потепления зараза разгуляется пуще прежнего. Весна вступила в наши края непривычно ровным шагом, будто зная, что в этом году мы не выдержим всегдашней переменчивой погоды, когда тепло одного дня лелеет первые нежные травинки, а лютый мороз другого выжигает их до бурой безжизненности. В этом году ничто не мешало развертываться листочкам и раскрываться бутонам. Старые яблони вспыхнули снежным цветом, и теплый ветер был напитан их ароматом. Зайцы затевали свои безумные брачные игры в полях, среди первого золота нарциссов. Однажды, когда я шла сквозь туманную дымку колокольчиков, меня пронзило воспоминание: прежде это было мне отрадно. И я остановилась, пытаясь нащупать то самое чувство. Мне вспомнилось, как Джейми, еще совсем маленький, пытался дотянуться до луны. Мои усилия были так же тщетны. Я двинулась дальше – к печальным хлопотам у постели очередного умирающего.
В такую добрую погоду все мои матки отелились легко – истинное благо среди стольких забот. Порой при виде крошечных ягнят меня переполняла нежность: чистая шерстка ослепительна в сочной зеленой траве, скачут туда-сюда, радуясь жизни. А иной раз я смотрела на них и гадала, доведется ли мне и дальше наблюдать, как они растут, доживу ли я до первой стрижки, случки и окота? В такие минуты меня охватывала необъяснимая ярость. «Глупые твари, – бормотала я. – Счастливы здесь, в этом проклятом месте». Незадолго до этого я непременно узнавала, что еще один, еще двое, еще трое пали жертвой недуга.
С потеплением число смертей возросло свыше всякой меры. Даже Каклетт-Делф, купавшаяся в белых кружевах боярышника краше любого алтарного покрова, теперь не способна была скрыть, как поредели наши ряды. Каждое воскресенье пустоты между прихожанами все увеличивались, а расстояние от каменистого возвышения, служившего кафедрой, до последнего ряда все уменьшалось.
– Мы есть Голгофа, место черепов, – возвестил Майкл Момпельон в последнее воскресенье мая. – Но также мы есть Гефсиманский сад, место ожидания и молитвы. Подобно Христу, мы можем лишь молить Господа: «Отведи от Меня чашу страданий». Однако же, друзья мои, подобно Христу, мы должны прибавить: «Не Моя воля, но Твоя да будет»[30].
Ко второму воскресенью июня мы достигли печальной отметки: столько же прихожан теперь лежало под землей, сколько по ней ходило. Со смертью Маргарет Лайвсидж количество погибших от чумы достигло ста семидесяти пяти. Вечерами, оказавшись на главной улице, я ощущала гнетущее присутствие их теней. Вскоре я заметила, что хожу сгорбившись, мелкими шажками, подобрав локти, чтобы никого из них не задеть. Я не знала, посещают ли и других эти дурные мысли или же я медленно трогаюсь умом. В деревне жил страх, жил с самого начала, но там, где прежде он был скрыт, теперь он стал оголен. Оставшиеся в живых боялись друг друга, ведь ростки заразы могли быть в ком угодно. Люди крались по улицам, словно мыши, надеясь никого не повстречать на своем пути.
Я больше не могла взглянуть на соседа, не представив его трупа. Затем мысли мои обращались к тому, как мы обойдемся без его навыков пахаря, или ткача, или башмачника. У нас и так почти не осталось мастеров. С тех пор как умер кузнец, некому было подковывать лошадей. У нас не было ни кровельщика, ни каменщика; ни плотника, ни портного; ни солодильщика, ни суконщика. Многие поля стояли невзбороненные и незасеянные. Многие дома пустовали; исчезали целые семейства, а с ними – и фамилии, известные здесь веками.
Страх воздействовал на каждого по-своему. Эндрю Меррил, бондарь, поселился на Холме сэра Уильяма в хижине, которую сложил из нетесаных бревен, взяв с собой лишь молодого петушка. Глухой ночью он пробирался к Источнику Момпельона, чтобы сообщить о своих нуждах. Не зная грамоты, он оставлял в кружке образец того, что желал получить, – несколько зерен овса, кости селедки.
Некоторые топили страх в эле и спасались от одиночества в чужих объятьях. Особенно странная перемена случилась с Джейн Мартин, девушкой строгих правил, ходившей за моими детьми. Схоронив всю семью, несчастная сделалась частой гостьей трактира, где искала забвения на дне кружки. Не прошло и месяца, как она распрощалась со своим черным платьем и чопорными манерами, и горько было слышать, как посмеиваются над ней молодые бражники, удивляясь, как это такая «холодная как лед девица» превратилась в «грязную потаскушку, у которой ноги сами разъезжаются». Однажды вечером, уже затемно, я повстречала Джейн, когда она нетвердо плелась домой. Я отвела ее к себе, чтобы привести в чувства и уложить в теплую постель: пускай проспится, а утром попробую ее образумить. Но, когда я дала ей похлебки из бараньей шеи, все съеденное тотчас выплеснулось наружу, а наутро ей было так дурно, что из моих увещеваний она не слышала ни слова.
Впрочем, самый необычный путь избрал Джон Гордон – человек, побивший свою жену в день убийства Энис Гоуди. Гордон всегда был угрюм и нелюдим, поэтому никто не удивился, когда с приходом весны они с женой перестали посещать службы в Каклетт-Делф. Поскольку жили они на окраине, я не видела его много недель. Жену его Уриту я встречала и, коротко переговорив с ней, выяснила, что отсутствовали они по доброй воле, а не из-за болезни. Урита никогда не слыла болтливой. Гордон держал ее в таком страхе, что она всюду ходила на цыпочках, робкая и безмолвная, ни с кем не заговаривая, чтобы ненароком не прогневить мужа. В последнее время у нее был особенно осунувшийся, болезненный вид, но так можно было сказать о многих из нас, и я не придала этому значения.
Однако переменившаяся наружность Джона Гордона меня поразила. Как-то вечером после дня, проведенного в заботах о больных, я отправилась к Источнику Момпельона за мешком соли для пасторской кухни. В хиреющем свете я не сразу узнала сгорбленную фигуру, пробиравшуюся меж деревьев вверх по крутому склону. Хотя вечер выдался холодный, мужчина ходил голый по пояс, в одной лишь рогожке, прикрывавшей его чресла. Он был тощ как скелет, кости блестящими шишками проступали под кожей. В левой руке он держал посох, на который тяжело опирался при ходьбе – очевидно, каждый шаг давался ему с трудом. В сгущающихся сумерках я никак не могла разглядеть, что у него в правой руке. Но, начав спускаться ему навстречу, я увидела, что это кожаная плеть с короткими гвоздями на концах. Каждые пять шагов Гордон останавливался, выпрямлялся и хлестал себя по спине. Один гвоздь, выгнутый, подобно рыболовному крючку, впивался ему в кожу и с каждым ударом отрывал кусочек плоти.
Бросив мешок с солью, я с криками побежала к нему. Вблизи стало видно, что вся спина его покрыта синяками и рубцами, а по бороздам от старых увечий стекает свежая кровь.
– Прошу тебя, прекрати! – воскликнула я. – Не наказывай себя так! Идем со мной, я обработаю твои раны!
Гордон взглянул на меня и забормотал:
–
Он бичевал себя в такт молитве. Изогнутый гвоздь вошел в плоть и бугром проступил под кожей. Гордон дернул, и кожа лопнула. Я зажмурилась. Его тихий голос не дрогнул.
Словно не замечая меня, он задел меня плечом и пошел дальше, к утесу. Захватив мешок с солью, я поспешила к Момпельонам. У меня не было никакой охоты взваливать на священника новое бремя, однако я полагала, что он единственный будет знать, как поступить. Он был в библиотеке, писал проповедь. Не в моих правилах отрывать его от работы, но, когда я сообщила об увиденном его жене, она рассудила, что дело не терпит отлагательства.
Стоило нам постучаться в приоткрытую дверь, мистер Момпельон тотчас поднялся и смерил нас серьезным взглядом, зная, что его не стали бы беспокоить по пустякам. Выслушав мой рассказ, он стукнул кулаком по столу:
– Флагелланты! Этого-то я и боялся.
– Но как? – удивилась Элинор. – Как это веяние пришло в деревню, столь удаленную от крупных городов?
Он пожал плечами:
– Кто знает? Похоже, опасные идеи разносятся по ветру и находят нас, где бы мы ни были, с такой же легкостью, как семена заразы.
Я не понимала, о чем они говорят. Заметив мое замешательство, Элинор пояснила:
– Флагелланты всегда были призрачными спутниками Черной смерти. Они ходили по этой земле много веков назад, в разгар болезни и войны. С каждой вспышкой чумы они собирались снова, порой огромными толпами, и ходили по городам, привлекая страждущих. Они верят, что, истязая себя, смогут отвратить гнев Господень. Чума, по их мнению, ниспослана в наказание за человеческие грехи. Это бедные души.