Джералдин Брукс – Год чудес (страница 37)

Элинор морщилась, как, должно быть, морщилась я сама, стараясь не слушать навязываемых мне рассказов. Но подобно тому, как не мог остановиться отец, отчего-то не могла остановиться и я. Мой голос доносился до меня словно извне: длилась и длилась литания об отцовских бедах. Как по несправедливому обвинению его единственного друга протащили под килем, и как острые ракушки, налипшие на днище корабля, разорвали беднягу на части. Как, едва ступив на берег по завершении обучения, отец попал в лапы вербовщиков и принужден был возвратиться на флот. Как все эти годы, хотя деревня наша далеко отстоит от моря, он жил в страхе, что за ним вновь придут и затянут в старый кошмар.

Как ни странно, кончив рассказ, я ощутила, что разум мой очищен, а мысли ясны. Разложив по полочкам свои чувства, я сумела наконец взвешенно оценить характер отца; мое отвращение к нему уравновесилось пониманием его боли, чувство вины за его смерть – осознанием, сколь многого я была лишена. Я почувствовала, что освободилась от него и вновь способна мыслить здраво.

Некоторое время мы сидели молча. Затем Элинор сказала:

– Прежде я никак не могла взять в толк, отчего такой человек, как твой отец, связал себя воскресной клятвой. Мне казалось, он из тех, кто при первой же возможности будет искать спасения в бегстве. Теперь я вижу, что он боялся вербовщиков.

– Может, и так, – ответила я. – Однако была и другая причина. Похоже, он полагал себя вне опасности. – И я рассказала, как странно вела себя Эфра, когда мы сооружали курган и хоронили отцовские останки. – Мачеха моя всегда была суеверна. Наверняка она убедила отца, что разузнала заклинание или раздобыла оберег, способный оградить семью от заразы.

– Вот как? – сказала Элинор. – Что ж, в этом она не одинока.

Элинор достала из корзинки замызганный клочок материи, показала его мне, а затем бросила в очаг. Она заварила вербену для нас обеих и теперь неспешно прихлебывала отвар, глядя на горящую ткань. Буквы были выведены криво, будто начертавшая их рука непривычна к письму. Я попыталась разглядеть их, пока они не исчезли в пламени, и увидела четыре бессмысленных слова: ААБ, ИЛЛА, ХИРС, ГИБЕЛЛА.

– Я нашла этот лоскуток у Маргарет Лайвсидж, она вчера потеряла дочь. Она сказала, что получила его от «ведьмы». От духа Энис Гоуди. Дух поведал ей, что это действенное заклятье на халдейском языке[29]. Его применяли колдуны, что каждое полнолуние, голые, в змеиных узорах, поклонялись дьяволу. Дух велел обвязать ткань вокруг шеи ребенка, подобно змее. Нарыв на шее должен был уменьшиться вместе с убывающей луной. – Элинор печально покачала головой. – Либо Маргарет Лайвсидж выжила из ума и у нее начались видения, либо кто-то недобрый выманил у нее серебряный шиллинг в обмен на этот вздор. Даже не знаю, Анна, что меня больше удивляет и огорчает: что кто-то наживается на отчаянии соседей, что, притворяясь духом Энис Гоуди, человек этот оскверняет ее память или что здешние обитатели в своем отчаянии и легковерии готовы слушать полночный шепот и отдавать последние деньги за никчемные обереги.

Я рассказала, как обнаружила у Кейт Тэлбот надпись «АБРАКАДАБРА» в то ненастное утро, когда мы с Элинор неожиданно повстречались в хижине Гоуди.

– Надо сообщить об этом мистеру Момпельону, – сказала она. – Он непременно должен прочесть проповедь о суеверии и предостеречь людей против этого зла.

Священник был в отлучке – составлял завещание Ричарда Соупса, ткача, – однако вскоре со двора донеслось фырканье и сопение Антероса. Элинор пошла встречать мужа, а я собрала поднос с бульоном и овсяными лепешками и понесла в библиотеку. Когда я вошла, супруги были поглощены беседой. Элинор повернулась ко мне:

– Мистер Момпельон также столкнулся с этими талисманами. Похоже, безумие распространяется среди нас с той же быстротой, что и зараза.

– Положительно, – ответил он. – Я здесь, чтобы попросить одну из вас навестить Мобреев. Их дитя нуждается в ваших познаниях лекарственных трав.

Заметив, что мистеру Момпельону зябко, я поспешила за его сюртуком.

– Так, значит, это не моровое поветрие? – спросила я, помогая ему одеться.

– Нет-нет, на сей раз не оно. Во всяком случае, пока. Я застиг эту бестолковую парочку в поле Райли, когда они передавали друг другу младенца через ежевичную изгородь. К тому времени, как я до них добрался, его нежная кожа была вся в царапинах, а эти глупцы улыбались и приговаривали, что защитили его от ростков заразы. – Он со вздохом одернул рукава рубашки. – Только суровое слово и тяжелый взгляд заставили их признаться, у кого они научились такому обряду. Они сказали, что во мраке ночи к ним явился дух Энис Гоуди. Я завернул бедное дитя в плащ и велел родителям отнести его домой, пообещав, что немедля пошлю к ним одну из вас обработать царапины мазью.

Желая отвлечь себя каким-нибудь полезным занятием, я сказала, что сама возьмусь за это дело, и быстро сготовила мазь. Вещество, способное успокоить кожу, исколотую шипами ежевики, содержится в ее же листьях. К ним я прибавила лапчатку, окопник, немного мяты и миндального масла. Мазь пахла сладко, и ладони мои пропитались ее ароматом. Но стоило подойти к дому Мобреев, и в нос мне ударила жуткая вонь.

Словно бедный младенец и без того недостаточно страдал, скорбная умом Лотти Мобрей держала его на весу, подставив под струю его мочи кухонный горшок, только что снятый с огня. Судя по смраду, заполнившему весь дом, действо это повторялось уже не раз. Лотти растерянно взглянула на меня, и последние капли мочи брызнули ей на юбку.

– Лотти Мобрей, это что еще за новая глупость? – спросила я, бережно беря на руки хныкающего ребенка. Это был тот самый мальчик, которого я приняла на следующую неделю после Масленицы, и уже тогда я спрашивала себя, сумеет ли такая, как Лотти, сама во многих отношениях дитя, заботиться о новорожденном. Муж ее, Том, был немногим лучше. За скудную плату он трудился на соседских полях и в копях, где ему доверяли самую простую работу. Однако человек он был кроткий, жену привечал, а в сыне души не чаял.

– Ведьма велела варить волосы ребенка в его жиже, – сказал Том. – Тогда-де зараза не тронет его ни снаружи, ни изнутри. Коли преподобный так осерчал из-за кустов ежевики, я решил испробовать теперь это.

Я расстелила у огня принесенную из дома овечью шкуру, затем так бережно, как только могла, уложила на нее младенца и развернула грязные тряпки, в которые он был закутан. Ребенок захныкал: кое-где ткань прилипла к кровоточащим ранкам.

– И сколько же, – спросила я, стараясь не повышать голоса, чтобы не напугать младенца, – эта женщина взяла за свои советы?

– Три пенни за первый, два пенни за второй, – ответила Лотти. – Нам еще повезло. Она говорит, когда бы зараза угнездилась прочно, изгнать ее было бы куда дороже.

Прежде Том иногда работал на Сэма, и я знала, что даже в хорошие времена пять пенсов были его недельным жалованьем.

Я едва сдерживала гнев. Что толку винить простаков Мобреев за то, что они впали в суеверие? Однако эта хищная женщина, кто бы она ни была, пробудила во мне такую ярость, что руки меня не слушались. Промывая царапины и обрабатывая их мазью, я постаралась сделать свои прикосновения легкими, как крылышки мотылька. Закончив, я завернула младенца в чистую льняную пеленку, которую мне дала с собой Элинор, уложила в колоду, служившую ему колыбелью, и укрыла овечьей шкурой. Затем я взяла смрадный горшок и с порога выплеснула его содержимое в траву. Лотти что-то с досадой воскликнула. Я схватила ее за плечи и легонько встряхнула.

– Вот, держи, – сказала я, протягивая ей мазь. – За это средство не требуется платы. Поутру, если в доме будет достаточно тепло, распеленай его, и пусть полежит нагой, чтобы воздух подсушил ранки. Затем обработай их мазью, как это сделала я. Корми его как можно сытнее и держись подальше от больных. Больше мы ничего не в силах сделать против заразы. Поступай, как я велела, и молись об избавлении, ибо оно придет не от дьявола и не от тех, кто трудится в его тени.

Я вздохнула. По ее пустому взгляду видно было, что слова мои не возымели никакой силы.

– И хорошенько вычисти горшок, прежде чем в нем стряпать, – прибавила я. – Налей туда воды и вскипяти ее, поняла?

Лотти вяло кивнула. Горшки скрести она умела, эта работа была ей по уму.

На обратном пути я споткнулась о камень, валявшийся на дороге, и, выставив руку, чтобы смягчить падение, поцарапала ладонь. Во мне снова вскипела злость, и я громко выругалась. А затем, посасывая саднящую ранку, задумалась. Отчего, спросила я себя, все мы, от священника за кафедрой до простушки Лотти в убогой хижине, стремимся вложить поветрие в чьи-то незримые руки? Отчего это непременно должно быть либо испытанием веры, посланным Богом, либо происками Сатаны?

Одну точку зрения мы принимаем, другую отвергаем как суеверие. Но что, если обе они в равной степени ошибочны? Что, если поветрие не от Бога и не от дьявола? Что, если это частичка природы, подобно камню, о который мы рассекаем палец ноги?

Я двинулась дальше, растирая ушибленную ладонь и все глубже заглядывая себе в душу. Верю ли я, что Бог положил камень на моем пути, чтобы я споткнулась? Некоторые ответят без промедления: перст Божий движет каждой пылинкой. Мне же все виделось иначе. Однако, если бы, споткнувшись о камень, я ушиблась головой и лежала теперь при смерти, я бы, вероятно, сказала, что такова воля Божья. Так что же в мироздании способно склонить чашу весов настолько, чтобы привлечь внимание Господа? Раз я не верю, что ему есть дело до камня на дороге, отчего бы мне верить, что ему есть дело до такой неприметной жизни, как моя? И тут мне пришло в голову, что мы, все мы, слишком много думаем о вопросах, на которые никогда не найдем ответы. Если бы мы меньше размышляли о Боге и о том, за что он нас покарал, и больше – о путях распространения заразы, отравляющей нашу кровь, тогда нам, быть может, и удалось бы спастись.